Хусен вышел в сенцы смущенный, как молодой зять в доме родителей своей жены.[56]

– Это Хусен? Да он же настоящий мужчина! Вот бы ни за что не узнал!..

Человек шагнул вперед и крепко обнял Хусена.

– Хусен, да ты, кажется, тоже не узнаешь его? – сказала Сийбат, заметив недоумение на лице юноши.

Но не успел Хусен рта раскрыть, человек вскричал:

– Я же Дауд!

Услышав это, Хусен наконец расплылся в улыбке и молча прижался к Дауду.

– Ты что, забыл меня? – не переставая тормошить его, спросил Дауд.

От радости парень не мог ни слова вымолвить. Да и что он сказал бы в ответ? Что забыл? Но ведь это не так. Хусен часто думал о Дауде, просто давно его не видел. К тому же раньше у Дауда была густая борода…

– Ну, идем-ка, посидим поговорим, – потянул Дауд Хусена в комнату, к нарам. – Рассказывай, как там в Турции? Не очень-то, наверно, а? Правильно сделал, что ушел. Не нужна нам чужая земля. Своей много. Лучше и плодороднее, чем у них… Правда?

Хусен закивал головой в знак согласия.

– Лучше и плодороднее, – повторил Дауд, продолжая обнимать Хусена за плечи. – Вот только угромов да мазаев с нее согнать надо. А турецкая земля пусть туркам остается… Правильно сделал, что вернулся. У нашего брата здесь, в своей стране, врагов хоть отбавляй. С ними надо бороться. Хасану тоже пора бы вернуться…

– Полиция меня ищет! – заговорил наконец Хусен. – Даже нани однажды за это арестовали. Три дня в Моздоке держали…

– Ничего они не сделают нани, не бойся. Попугают, и только. А ты пока в Сагопши не ходи. Здесь они до тебя не доберутся…

– Не доберутся, если будет меня слушаться! А ему, видишь ли, скучно в доме сидеть… – пожаловалась Сийбат.

^ – Надо терпеть! – Дауд укоризненно посмотрел на Хусена. – Если хочешь избежать тюрьмы, другого ничего не остается. Вот я сколько лет все больше скрываюсь. Домой только в гости приезжаю, да и то ночами, как вор. А иначе нельзя.

Хусен сидел с опущенной головой, словно провинившийся.

– Надо терпеть, – добавил Дауд. – Теперь уже недолго.

– О, дал бы бог! – сказала Сийбат и глубоко вздохнула. Потом вдруг засуетилась, увидев, что Дауд поднялся. – Ты куда? Подожди, я сейчас курицу зарежу…

– Жить вам в достатке, Сийбат! Спасибо, я сыт. Поел перед дорогой. Надо спешить. Хочу обернуться в ночь.

В голове у Хусена зароились разные мысли.

Если царь доживает последние дни, то как же он воюет? И ведь победы одерживает? У кого же хватит сил его свергнуть? Хусен собственными глазами видел мощь царских войск, но слышал и то, как «солдаты проклинали и войну и царя. Да и разве только одни солдаты недовольны? А жители Сагопши, к примеру? Рассказывают, когда пришел приказ угнать сельское стадо коров на фронт, люди поднялись как один. Сопротивлялись с оружием в руках. И не в одном Сагопши…

«А что, если все вместе возьмут и двинут? И убьют царя, – думал Хусен. – Пчелы, говорят, убивают свою матку, но место это тотчас занимает другая…»

Чего только не передумал Хусен. И все один. Посоветоваться-то не с кем.

А время шло. Царь восседал на своем троне. Войне в конца не видно. И Хусен все по-прежнему в заточении.

3

Никакие протесты тети не останавливали Хусена. Он хоть раз в месяц, да наведывался в Сагопши, а со временем и того чаще. Ночевал он при этом из осторожности не в доме, а в огороде, под охраной высоких кукурузных стеблей.

– И охота тебе, как бездомной собаке, в огороде валяться? – говорила Кайпа. – Спал бы себе спокойненько У дяци.

Какой матери не хочется ежечасно видеть перед глазами свое дитя? Но главная ее забота – всегда одна: чтобы никакое горе не подстерегало детей, ничто не омрачало их жизни. А Кайпе ли было не тревожиться? Да и на дворе скоро осень, холодно уже.

– Мне здесь лучше, безопаснее, – уговаривал ее Хусен. – Хоть в огороде, а дома.

Не знала Кайпа, не ведала, что всему причиной соседская дочь.

Хусен устраивался на ночь поближе к плетню. Он и дыру в нем проделал. На случай, если нагрянут казаки, через нее и уйти можно. В этом углу все поросло крапивой и бурьяном. Обнаружить дыру, даже зная о ней, не так-то просто.

Ни Кайпа и ни кто другой не знал, что этой дорожкой Эсет приходит к Хусену. В первый раз она пришла совсем неожиданно. Послеполуденное солнце опустилось довольно низко и уже не жарило. Дул легкий ветерок. Хусен дремал. Тихий шорох сквозь дрему он принял за шелест кукурузных стеблей.

С трудом разжав веки, Хусен увидел склоненную над собой Эсет. Она улыбалась.

– Испугался?

Хусен с минуту был как во сне. Потом вдруг растерянно спросил:

– Эсет, ты здесь? А дома не догадаются, куда ты пошла?

– Никого у нас нет, – успокоила Эсет. – Дади в лавке. Все остальные на уборке кукурузы.

И они забыли обо всем на свете, для них сейчас ничего вокруг не существовало. Оба истосковались друг без друга. Говорили шепотом, приходилось к самому уху склоняться. Никогда еще с той поры, как минуло детство, белое как молоко, нежное лицо Эсет не бывало так близко. Хусену хотелось коснуться губами ее щеки, хотелось обнять Эсет, ставшую бесконечно дорогой.