Читаем Сыновья Беки полностью

Хусен восседал на одной из двух закрепленных за ним арб и тихо напевал под нос. Настроение было явно хорошим. Иногда его посылают за продуктами и тогда обязательно дают в сопровождающие какого-нибудь солдата. Такие поездки Хусен не любил. То ли дело одному. Солдаты вечно не дают покоя, заставляют подстегивать коней, а часто выхватывают вожжи и до того загоняют бедную скотину, что у Хусена вся душа изболится. Он жалеет лошадей, холит, как своих собственных, а солдатам что? Им на них не ездить.

Хусен иногда даже надеется, что вдруг да возьмут и отдадут ему после войны этих коней – за хороший уход. Вот и сейчас едет он, а сам думает все о том же. Продали бы они свою старую клячу и на вырученные деньги купили корову. И кукурузы посеяли бы видимо-невидимо. Одним словом, и вспашут, и в лес съездят, когда надо. С такой лошадью никакому делу не будет помехи.

Едет Хусен, думает свою думу и не замечает, что в тумане уже не видно впереди арбы его односельчанина Алайга. Хусен все обдумал, только не решил, какую же из лошадей взять, когда, наконец оторвавшись от своих мыслей, оглянулся, а второй лошади-то, что была привязана сзади, и нет. Нет и арбы, в которую она была впряжена.

В глазах у Хусена потемнело.

«Э! Где же они? Неужто я плохо привязал лошадь?»

Он соскочил с арбы и кинулся в лощину, откуда только что не без труда выбрался. Побегал, покрутился: лошади нигде нет, арба стоит, глядя оглоблями в небо. Вернулся на дорогу. Но что такое? И эта арба без лошади! Тут Хусен понял: за ним следили и, пока он, как чучело, сидел и мечтал, кто-то подкрался и отвязал коня. А теперь вот и второго увели…

Хусен застонал и кулаками ударил по арбе…

Долго стоял он и беззвучно плакал, потом очнулся и побежал в сторону казармы.

Из тумана вдруг возникла арба. Это был Алайг.

– Что с тобой, Хусен? – удивленно спросил он. – А где твои арбы?

Хусен, не отвечая, побежал дальше.

– Куда ты? – крикнул Алайг.

– Надо доложить о пропаже!

– Подожди, расскажи толком, что случилось, – остановил его Алайг. А выслушав Хусена, покачал головой: – Ну как же ты недосмотрел! Сейчас по дорогам рыщут тысячи голодных людей: армян, турок. Война многих разорила. Они все теперь как волки, только и смотрят, чем бы поживиться. И не делай глупости, не говори никому. Тебе же достанется.

– Так воров еще можно нагнать. Далеко они не уехали…

– Поверь мне, погоня ничего не даст. А тебя арестуют…

– За что арестуют?

– Скажут, продал лошадей. Неужели, думаешь, поверят, что украли? Нет, Хусен, тебе надо уходить от беды.

Хусен стоял в оцепенении и с падеждой смотрел на Алайга. А тот продолжал:

– Пробирайся домой. Иди все вперед, дойдешь до Батуми. Оттуда поездом поедешь в Баку. А из Баку до наших мест поезда в день по нескольку раз ходят. С божьей помощью будешь дома. – Алайг посмотрел на Хусена и полез в карман. – Вот возьми пять рублей. Будут у тебя деньги – вернешь моей жене.

Тяжелым был путь Хусена домой. Ползи он всю дорогу на коленях – и то было бы легче. Как только не ехал: на крыше, в тамбуре, в багажном ящике под вагоном. На одной станции его поймали и потребовали документы, но удалось улизнуть. Дважды в погоне стреляли из нагана, слава богу, уцелел.

Разве не удивительно, что в первый миг появления дома он своим измученным видом поверг Кайпу в слезы.

А знай она обо всем, что довелось пережить ее сыну, и сейчас бы еще плакала. На радостях, что видит Хусена, мать ни о чем не спросила, а он не сказал ей, почему сбежал.

Согретый домашним теплом и уютом, Хусен привалился к подушкам на нарах и тотчас задремал. Но скоро сварилась курица, и Кайпа разбудила его поесть. Однако усталость брала свое, и, как ни голоден был Хусен с дороги, он, почти не притронувшись к еде, снова уснул.

Еще не рассвело, когда мать вторично подняла сына.

– Вставай, родной, вставай, – ласково приговаривала она, склонившись над ним и гладя его по плечу, – тебе пора уходить из села. Не приведи бог, нагрянут эти гяуры… У дяци отоспишься. Там ты будешь в безопасности… гяуры… У дяци отоспишься. Там ты будешь в безопасности…

Пока Хусен поднялся, на улице было уже почти светло.

– Э-эх, – покачала головой мать, – тебя и теперь, как маленького, не добудиться! Уже, видишь, рассветает. Уходить сейчас опасно. Куда бы мне тебя спрятать? Может, добежишь до Исмаала, пока еще на улицах никого нет?

– Да ничего, нани! Останусь я лучше дома. Может, на этот раз обойдется.

По правде сказать, Хусену очень хотелось остаться и как-нибудь дать знать Эсет, что он дома, что вернулся. А в Ачалуки еще успеет…

Тайком от матери Хусен послал к Эсет Султана. Очень скоро за плетнем мелькнуло ее белое платье, цветастый шелковый платок и выбившиеся из-под него завитки волос. Перед Хусеном сверкнули знакомые синие глаза.

С минуту юноша ничего не видел, кроме этой бездонной синевы, застывшей перед ним в испуге и удивлении.

Они долго молчали, глядя друг другу в глаза.

– Совсем вернулся? – спросила наконец Эсет. – Не уйдешь больше?

– Не уйду, Эсет. Только смотри, никому не проговорись, что я здесь. Ладно?