Читаем Сын тумана полностью

Дорога далека, не для людей она, и не пройти по ней живому, а мертвым она не надобна… путь избирает нас, но готовы ли мы сделать хотя бы первый шаг? Прочнейшие узы связывают нас с привычным, но тончайшая паутинка дивного тянется вовне. Я нащупал её, единственную нить. Я – иду.

Край хрустит, рвется и пропускает.

Птица обнимает лиловое солнце, вспарывает бирюзовыми когтями закат, пронзает дугою клюва тело его и пьет жар умирающего дня. Шея её легка, сталь оборвет хрупкий танец крыльев быстрее, чем вздох вгонит в межреберье обжигающий восторг… Сталь сокрушительна и холодна, она льнет к безразличной руке.

Путь мой далек, я зачерпну лиловость долгим взглядом, напою душу, но сталь я запру бессильно томиться в ножнах. Пусть танцует золотая птица, я вдохну её красоту, я не задержусь, паутина тонка, я иду…

Вторая дочь

Сорок красных верблюдов привел купец, сияющий среди подобных ему ремеслом, как полная луна – рядом с жалкими восковыми огарками. Повелитель огня зевнул, смежил веки и задремал под величайшим деревом края песков. Он пребывал в благодатной тени, он излучал свет, пляшущий рыжими бликами на древесной шкуре.

Гончар терпеливо ждал пробуждения, сидя рядом с огнеголовым и заранее устроив кувшины и чаши на месте обжига.

– Мечта владеть цветком пустынь гнала меня и лишала сна, – осторожно шепнул гость.

– Мечта не требует владения, лишь брюхо жаждет лопнуть в истоме обжорства, – сонно пробормотал хозяин, щелчком пальцев затеплил огонь на красных камнях, проследил, чтобы пламя ровно укутывало глину, румяня её. – В словах твоих не заметно живого огня, но кто я такой, чтобы учить иных разводить костры? Оно того стоит?

От колодца поднялась по тропе, неся на голове кувшин, дочь повелителя огня, и были её волосы чернее сажи, и вспыхивали они искрами ночного пожара. Девушка внимательно осмотрела красные спины верблюдов, и закат обозначил рыжими бликами её интерес.

***

Я подставил ладонь, и золотая птица пролила кровь заката мне в горсть. Холодный закат, чужой. Бирюзовый коготь царапнул кожу, и я отдал каплю жизни здешнему песку. Еще я подарил птице сталь в ножнах, не выпуская хищный оскал наружу. Пусть знает жажду безразличного металла, дольше проживет. Нить натянута, пора. Цепочка отпечатков моих босых ног украшает берег, как ожерелье, тягуче-медовое море заполняет их, и каждый следующий пятипалый сосуд мельче предыдущего, я ухожу. Птица обнимает зеленую первую луну своей многоцветной ночи, звонко смеется мне вслед – иди, легконогий. Догоняет и дарит перо. Я сохраню жажду закатного танца, и так я дальше пройду…

Край рвется с треском и пропускает туда, не ведаю – куда. Взгляд синей ночи налегает на плечи мои. В нем покой мешается с высокомерием, в нем мысль перетерта с горькими запахами травы и льдинками лунного света. Паутина моя не висит на ветвях здешнего волокнистого, чуткого леса, и я иду дальше, подарив синему взгляду слово изначальное. Что он дал мне в ответ и дал ли хоть что? Мы люди, и мы – глухи, откуда нам знать ответ к такому редкому вопросу?

Третья дочь