Читаем Свобода совести (Простое слово) полностью

Наш великий писатель Толстой сказал, что «у Бога-то все на счету». А если так, то из этого счета мы не должны вычеркивать никого. Между тем на подобное своевольство мы дерзаем сплошь и рядом, в тех случаях, когда ополчаемся на чужую веру, как на ересь. Побольше надо иметь широты духовной, побольше внутренней свободы! Иначе легко обидеть человека-, сделать больно его душе. Вот из нашего недавнего прошлого — случай, когда вследствие недостатка терпимости к убеждениям, к вере другого, таким обидчиком оказался даже священник, служитель алтаря, — а ему ли уж не быть снисходительным и сердечным,, ему ли не бережно обращаться с ближним своим!.. Дело было несколько лет назад, в Государственной Думе. Один из ее благороднейших членов, ныне покойный В. А. Караулов, верный сын православной церкви, особенно ратовал в Думе за свободу совести и религиозной жизни. В ответ, на одну из его пламенных речей об этом, другой член Думы, священник В., (не хочется называть его имени) крикнул Караулову, истинному христианину: «Каторга!» намекая на его прошлое... И тогда Караулов сказал драгоценные, удивительные слова: «Да, почтенный отец, я каторга, я был каторжным, и с бритой годовой и с кандалами на ногах я мерил бесконечную Владимирку. Я мерил ее за то, что в свое время смел желать и говорит о том, чтобы вы были собраны в этом собрании. Я осужден военным судом за то, что «имел намерение изменить государственный и общественный строй, но без намерения прибегать в насильственным средствам», и то, что я был каторжным, составляет мою гордость на всю мою жизнь. В той могучей волне, которая вынесла вас в эту залу, есть одна моя капля, капля моей крови и моих слез, она мала и незаметна, но я знаю ее существование, и это дает мне повод оправдывать мое существование перед Богом и людьми». Трудно передать то волнение и умиление, какое овладело всеми в Государственной Думе после этих слов... и когда Караулов умер, на его надгробном памятнике были выгравированы эти же потрясающие слова; но правительство старой России распорядилось забить их доской, и только в наши дни, после революции; доску сняли, и вся Россия может теперь читать дивные, особой человеческой красотою запечатленные строки и по ним тоже учиться свободе совести и свободе слова. За то, что эти свободы защищал Караулов, его когда-то, обрив ему светлую, умную голову, сослали на каторгу. Не забудем итого, не забудем и других жертв свободы, и ради них постараемся ни в чем не походить на прежних насильников!..

Да, все иноверцы и все инородцы могут сходиться в одном — в общем служении правде. А где правда, там Бог.

Знаменитый русский историк Ключевский, когда темные люди из «черной сотни» убили двух писателей и общественных деятелей, евреев Герценштейна и Иоллоса, на эти злодеяния так отозвался в газете Русские Ведомости (1907 г. № 61) «... Герценштейн пал за русский народ, за русского земледельца, и Иоллос обагрил своею кровью чисто-русскую землю, землю города Москвы, собирательницы и устроительницы земли русской. Пусть такие смерти останутся в русской памяти символом1 обновленной России, объединяющей в своем сердце собранный ею народности».

Видите, еврей пал за русский народ, за русского земледельца; еврей своею кровью обагрил чисторусскую землю Москвы. Можно, значит, к другому племени, к другой вере принадлежать, на другом языке с Богом говорить — и все-таки чувствовать себя сыном нашей общей матери-России и ей, матери великой, отдавать свои силы, гною жизнь и кровь. Не служит ли судьба Герценштейна в Иоллоса, уроком веротерпимости, не учит ли свободе совести то братское слово, которое об этих евреях сказал русский и православный человек, сын сельского священника, славный ученый Ключевский?

И еще об одном русском писатель, упомянем — о Достоевском. Он так понимал Бога, что Бог для людей, это, прежде всего, — великий собеседник. Все заняты, все спешат, всякому некогда, — но вот, есть в мире Существо, у которого найдется для всех время и внимание и которому каждая «верующая баба» и каждый поденщик на земле может поведать свое горе и обиду, принести свои слезы и все рассказать. Никто не хочет слушать, а Бог всякого слушает, и уже в этом одном — великая помощь с его стороны и благодеяние. Среди равнодушия, в одиночестве, когда душа чувствует себя сиротой, какое счастье сознавать, что есть безмолвный всеобщий Собеседник, который никогда, не устает слушать, никому не отказывает в разговоре и который столько уже исповедей и скорбен выслушал на своем долгом веку и столько знает!..

Этот Бог-Слушатель, Бог-Собеседник — мы уже сказали раньше — понимает все языки, принимает все молитвы, присутствует во всяком храме. И если мы хотим угодить Ему, мы должны людей чужой веры не теснить, не гнать, а видеть в них свободных и полноправных участников той священной беседы, какую от начала мира и до нынешнего дня ведет единое человечество со своим единым Богом...