<p>Юлий Исаевич Айхенвальд</p><p>Свобода совести (Простое слово)</p>

Мы все живем изо дня в день, и каждый из этих дней проходит в работе и заботе, в труде ради хлеба насущного. У всякого из нас есть свое занятие, спешное и обязательное (жизнь не ждет, сама торопится и нас торопит), и большую часть своего века мы проводим в делах и думах земных.

Но так уже создан человек, что одним земным не довольствуется, — и на небо глядит он, и о небе размышляет. Как будто тесно душе в пределах одной только земли: хочется додумать и о той высшей силе, присутствие которой чуется в мире и которую мы называем Бог. Редко встречаются люди; которые не находили бы в своем сердце религиозного чувства и не задумывались бы о творце мира, — недаром ведь и выражение у нас такое существует: Божий мир. И недаром еще, о хлебе своем повседневном мы тоже молимся Богу, именно — Богу-Хлебодарю: «хлеб наш насущный даждь нам днесь». Когда, в известной пословице, говорят: «без Бога ни до порога», — то это означает, в конце концов, что, хотим мы иди нет, волей или неволей, но где-то глубоко, в совести нашей, точно неугасимая лампада, теплится и горит в нас огонек веры. Потушить его нельзя, да и не надо тушить.

Итак, верят в Бога все, или почти все; но каждый может верить по своему. И вот, необходимо усвоить себе, что в этом никакого запрета никому не должно быть: всякий волен такую исповедовать религию, какую подсказывает ему собственная совесть. Кто навязывает другому свою веру насильно, тот совершает тяжкий грех и нарушает одну из самых дорогих свобод — свободу совести. Насилие ни в чем не допустимо, но где оно касается веры, там оно особенно возмутительно, потому что вера— дело заветное, личное, добровольное и никто посторонний вмешиваться в него не смеет. Религиозный человеке с самим Богом беседует: лицом в лицу, один на один, в тишине и тайне, — как же можно в этот душевный разговор вступаться, эту молитвенную беседу грубо перебивать? Такой назойливостью оскорбляешь одинаково и человека, и Бога. Насильно мил не будешь, и все-равно, принуждением никого не заставишь верить так, как ему не хочется. Насильственно обращенный в чужую веру; искренне с.я не принявший, будет лицемерить, претворяться верующим; и вина за такое кощунство, за такой обман Бога надет не на его голову, а на головы тех, кто его принудил зачислиться в прихожане немилого ему храма. Богу нужны только те, кто приходит к нему сам, по доброй воле, не из-под палки. Лишь такая молитва доходит до неба, которая возносится от чистого сердца и чистыми устами. А на каком языке будет молитва и какими обрядами она сопровождается, и где ее произносить — в церкви ли или в синагоге, или в мечети, это не важно, и не в этом суть. Бог все языки понимает и и всякому обряду благосклонен, и откуда бы ни обращался к нему человек, услышит его Божий слух.

Споры; о том, чья вера лучше, чья вера — истинная, чья вера — настоящая, стоили человечеству потоков крови, потому что споры эти превращались в сражения и войны; история учит нас, что религиозные гонения, преследования за веру были, к несчастью, самым распространенным явлением во все времена. Да и на нашей памяти разве не происходили все эти позорные дела? Разве мы не помним, как мучили духоборов, униатов, старообрядцев, евреев, баптистов — только на то, чти они верили и молились по своему убеждению, а не по чужой указке? И до сих пор мы разве по совести можем сказать, что у нас воцарилась действительная веротерпимость, т. е. что мы уважаем всякую искреннюю веру, всякий честный обряд? А ведь к этому необходимо стремиться, если только мы хотим быть свободными гражданами свободной страны. Нужно понять раз навсегда, что Бог — один и что к этому одному Богу сходятся молитвы всего человечества, как бы разнообразны они ни были, какими бы словами они ни выражались. Нас много, а он — один. Удивительно ли, что на свете и много религий? Пусть они и останутся. Одна другой не мешает. Если сколько голов, столько умов. то понятно, что у каждого есть  и своя особая совесть, которая внушает нам, какой веры держаться и по какому обряду славить Господа.