Читаем Свидетели полностью

Он-то наивно радовался, а весь город был уже, конечно, в курсе. Однажды на вечере, следя взглядом за Лоранс, танцующей с Жюстеном, Ломон сказал Фриссару:

— Жена у меня прямо помолодела!

Из-за Лоранс он стал всеобщим посмешищем, но зла на нее не держал. Нет, правда, он не сердился на нее.

Несколько месяцев она прожила в состоянии какого-то любовного безумия. Ломон никогда его не знал. Однажды он желал Люсьену Жирар, но в тот раз она была занята, и он удовлетворил свое желание с анемичной продавщицей. А сейчас у него была г-жа Стевенар, и он посещал ее каждую пятницу.

Нет, жалеть надо не его, а Лоранс. Она стала женщиной в том возрасте, когда другие перестают быть ими. И вот неожиданно она прочла в газете сообщение: Жюстен женится на восемнадцатилетней Доминике Дюпре — самой богатой невесте в городе: универсальный магазин «Братья Дюпре».

У Жюстена не хватило смелости самому объявить эту новость Лоранс. Сразу же после свадьбы он перестал бывать у нее, и однажды вечером, вернувшись из Дворца Правосудия, Ломон застал в комнате жены доктора Шуара и двух медицинских сестер.

До этого дня он ничего не подозревал. Да и потом не старался разузнавать подробности. Лоранс пыталась отравиться вероналом, причем это была не комедия. Если бы Леопольдина чудом не поднялась наверх и не открыла дверь спальни — ей послышался оттуда хрип, — все старания спасти Лоранс оказались бы тщетными.

Ночью Лоранс пришла в себя, но отказалась видеть Ломона. Три дня в ее комнату входили только врачи и сиделка. Раньше это была их общая спальня, а теперь Ломон переселился в комнату для гостей.

Наконец Лоранс передала мужу, что он может прийти к ней, он увидел старуху, прошептавшую:

— Ксавье, я едва выжила. Делай, что угодно, но ради бога ни о чем не спрашивай.

За все пять лет это был единственный намек на то, что произошло. Имя Жюстена ни разу не упоминалось. Лоранс не позволила никому из старых знакомых навестить ее и даже велела убрать из спальни телефон: его перенесли в соседнюю комнату.

Вот и все. Лармина живет в Париже и, несомненно, счастлив, насколько может быть счастлив человек. Лоранс не покидает спальни. Кто знает, не решила ли она посвятить остаток жизни искуплению своей вины?

Или мести — ему, своему мужу? Такие, как Фриссар, Деланн или Армемье, — Ломон отдавал себе в этом отчет — навряд ли поймут, что он имеет в виду, а вот Люсьена Жирар поняла бы — в этом он был уверен.

Он, считает жена, несет ответственность за случившееся — не только за ее отчаяние и разочарование, но и за перенесенное ею унижение.

И не потому ли она так озлобилась на него, что он, зная все и ежедневно видясь с нею, ни разу ни в чем ее не упрекнул, никак не проявил своей боли и раздражения?

Он много размышлял над этим и честно пытался найти выход. Но потом бросил, сказав себе, что, может быть, когда-нибудь в глубокой старости они внезапно посмотрят друг на друга и расхохочутся.

Пусть он никогда не любил ее, но тем не менее он ни к кому не испытывал такого чувства — нет, не любви, а братской привязанности.

Неправда! Он снова обманывал себя, и Лоранс это чувствовала — еще раньше, чем он сам сознавал свой обман. Его отношение к ней было схоже с состраданием, которое испытываешь при виде больной собаки на улице: ты бессилен ей помочь и даже утешить не можешь — она не поймет твоих слов.

Беда вот в чем: между ними не было ничего общего, их не связывало ничто, кроме двадцати четырех лет совместного проживания в этом особняке, так и не ставшем семейным очагом.

За это Лоранс ненавидит его и этого никогда ему не простит.

Ломон проявлял сдержанность и до сих пор не задавал вопросов доктору Шуару, но по назначенному лечению догадывался: врач не считает ее болезнь опасной. Лоранс перестала выходить из дому просто потому, что не желает после случившегося показываться на людях. Одиночества она не боялась: у нее все-таки остался муж.

Помешать Ломону ходить во Дворец Правосудия она не могла. Но, желая быть уверенной, что он всегда, в любой час ночи и дня, будет рядом, придумала приступы и серебряный колокольчик.

«При той жизни, какую ему приходится вести из-за жены…»

В этих словах Армемье выразил мнение всех его знакомых. Не было бы ничего удивительного, если бы Ломон начал пить. Или выкинул бы еще что-нибудь, лишь бы вырваться из той удушливой атмосферы, которую создала в доме жена.

А разве было бы удивительно, если бы в один прекрасный день он потерял терпение и убил ее?

Нет, нельзя допустить, чтобы такая мысль даже на секунду мелькнула у Лоранс. Ломон представил себе: в ее мозгу возникает эта идея и тут же на губах появляется бледная улыбка.

На разбившийся пузырек Лоранс не обратила внимания. Удивление Фонтана из-за того, что через два дня снова приходится готовить лекарство, тоже не натолкнуло ее на эту идею, а о встрече мужа с Фриссарами у выхода из бара «Армандо» она не знает. Сегодня в девять утра Ломон выпил коньяку, и во Дворце Правосудия кое-кто заметил, что от него попахивает спиртным, но ей это тоже неизвестно.