Ломон опасался, как бы напечатанный в газете отчет о процессе не дал ее мыслям ход в опасном направлении. Слишком уж много там говорится о Мариетте. Как бы сурово к ней ни относиться, посмертно ей придали такую притягательность, за какую при жизни она заплатила бы любую цену. А Ламбер, мужчина, любивший ее и в припадках неистовой ревности избивавший, будет из-за нее осужден.

Ломон лежал с открытыми глазами и с виду был совсем спокоен. Ровное его дыхание должно было убедить жену, что он уснул. А не подстрекнет ли это ее взяться за колокольчик?

Ломон и боялся, и желал этого. Ее звонок, думал он, лишний раз докажет, что она поставила себе целью всячески нарушать его покой. Надо и дальше притворяться спящим. Ломон смотрел в потолок, стараясь и вправду не уснуть.

Чтобы прогнать сон, Ломон пощупал пульс, показавшийся ему не таким частым и лихорадочным, как с вечера, но сосчитать его не мог: лежа на спине, он видел будильник сбоку, а изменить положение боялся.

Интересно, Лоранс тоже бодрствует и выжидает, как он?

Услышав колокольчик, Ломон чуть было не выпрыгнул из постели, но, решив играть комедию до конца, выждал некоторое время и только потом пробормотал заспанным голосом:

— Что случилось?

Затем, как бы сообразив, в чем дело, встал, надел халат и побрел в спальню жены.

Лоранс полусидела в обычной своей позе, прижав руку к левой груди и приоткрыв рот, словно ей не хватает воздуха. Ее костлявый палец указал на лекарство, и Ломон, налив в стакан немножко воды, взял пузырек с капельницей.

Он считал вполголоса:

— Одна… две… три…

Ломон знал: Лоранс следит за его руками.

— …девять… десять… одиннадцать… двенадцать…

Напряжение было слишком велико, и он повторил, словно защищаясь от обвинения:

— Двенадцать!

И от взгляда, брошенного на него Лоранс, у Ломона возникло ощущение, что она все поняла.

6

Показания акушерки

В ту ночь ему еще несколько раз снились кошмары. В одном — двенадцатилетним мальчишкой он падал с яблони; узнал он и ферму, куда отец ежегодно отсылал его на летние каникулы. В тот миг, когда ему показалось, что он проваливается в пустоту, Ломон проснулся. Он был уверен, что отчаянно закричал от ужаса, но как ни напрягал слух, не услышал в комнате жены ни малейшего шороха. Лоранс спала. Значит, он просто беззвучно, как рыба, разевал рот. Будильник показывал двадцать минут третьего, Ломон задремал, но в пять утра проснулся снова.

Когда Анна принесла кофе, предварительно прикрыв дверь в комнату Лоранс, Ломон чувствовал себя разбитым, во всем теле ощущалась какая-то странная пустота, но голова была ясной, и он как бы очистился от хвори. Ломон сильно пропотел ночью, черты его несколько заострились, лицо было бледнее, чем обычно.

Он не зашел к Лоранс, не позавтракал, опасаясь, что его затошнит, выпил только стакан молока и направился к белому дому доктора Шуара. Подмораживало. Изо рта вырывались облачка пара, камни мостовой стали, казалось, тверже и звонче. Шуар, видимо, заранее от дал распоряжение служанке: она провела Ломона не в приемную, где вдоль стен сидело в ожидании с десяток пациентов, а по внутреннему коридору в похожую на чулан комнатушку, откуда он слышал все, что говорилось в кабинете врача.

— Вы ручаетесь, доктор, что это не заразно?

— Не беспокойтесь, сударыня. Если будете выполнять мои предписания — через неделю все исчезнет.

— Сколько я вам должна?

Из щепетильности Ломон постарался не расслышать цифру, названную доктором. До его ушей донесся шелест скомканных бумажек и щелчок дамской сумочки. Пациентку он не увидел — Шуар выпустил ее через другую дверь, но по голосу ему показалось, что это была г-жа Фриссар.

— Как провели ночь? — осведомился доктор, впуская Ломона в кабинет.

— Плохо. Но сейчас чувствую себя лучше.

Доктор сунул ему в рот градусник и сосчитал пульс.

— Температура держится?

— Нет. Даже понижена. Есть шансы, что вечером вы закончите процесс Ламбера?

— Не исключено, но окончательно сказать не могу.

— В таком случае сделаю вам второй укол. Сегодня в правую ягодицу.

В вестибюле Дворца он узнал многих, кто вчера присутствовал в зале, но не заметил Люсьены Жирар. Преобладали мужчины. Они расхаживали из угла в угол, торопливо докуривая сигареты. В совещательной комнате двое заседателей были уже в мантиях. Армемье надевал свою, беседуя с Анри Монтуаром, председателем апелляционного суда. Монтуар был в пиджаке и вел себя, как человек, явившийся со светским визитом, но Ломон сообразил, что коллега присутствует здесь из-за него, и покраснел, словно его поймали с поличным.

— Как ваш насморк? — слишком беззаботно спросил Монтуар, окидывая Ломона инквизиторским взглядом.

— Сегодня гораздо лучше. Ночью сильно пропотел.

Должно быть, Монтуара уведомили, что накануне Ломон вел себя не совсем обычно. Кто удосужился это сделать? Армемье, один из приятелей Монтуара? Или Фриссар под давлением жены, вечно пекущейся о карьере муженька?

— Поберегите себя, дорогой мой: сейчас не время болеть. Как движется процесс?

— Хорошо.