- Я чую ускорение времени, - сказал Дед, занюхав коньяк комком полусгнившей морской капусты, - Назрел переход к следующему этапу плана, я намерен ближе свести вас с Микосом. – Вы продолжаете держать в тайне ваши собственные отношения с ним, - усмехнувшись, заметил он, - И не раскрываете секрет выдавливания силы. – Я блефовал, - Дед суетливо поскреб кадык, - Секрет прост, как все гениальное и примитивен, как любое насилие, но я дал достаточно намеков – могли бы уже и сами догадаться.- Бывают разные формы насилия, - возразил он. – Это так. Но если ваши яйца зажать в дверь – никакие другие формы не понадобятся, вы и так все сделаете. – Я не смогу даже забить гвоздь с яйцами, зажатыми в двери. – Это вы так думаете потому, что вам их никогда не зажимали. На самом деле вы сможете забить десять гвоздей – за одну секунду. Или решить сверхсложную задачу – если вы мыслитель. Или написать поэму – вопя от  боли. Микос – мыслитель, поэт и главный забивальщик гвоздей во Вселенной, он гениален во всем и может все, если его как следует шибануть. – Как эту беззащитность можно соотнести с предполагаемым всесилием? – Понятия не имею. Если бы я знал, что такое Микос, я бы знал, что такое Бог. Он сам есть то, что лежит в основе всех проявлений, но ни черта об этом не знает. Он изменяет свое окружение так, что оно начинает изменяться само, и никто не ведает, что творит. – Вы говорили о его способности планировать действия. – Я излагаю свое понимание так, как позволяет способ моего аналогового мышления. Но Микос – это Хаос. Мой ум налагает на него структуру, чтобы сделать возможным понимание. Но это – понимание моего понимания, а не Микоса. – Попросту говоря, вы можете сказать только то, что можете сказать чушь. – Вы верно уловили мою глубокую мысль. Ум останавливается там, где заканчиваются его структуры. Если вы намерены исследовать Хаос – вы должны заговорить на языке безумия, чтобы понять хотя бы самого себя. Давайте-ка, дербанем по стакану, и я скажу вам пару слов на этом языке, если он повернется. – Булькнула янтарная струя. – Микос, - продолжал Дед после глотка, чмока и краткой паузы на занюхивание, - Это Бог-младенец, который спокойно спал в своей колыбельке, пока не явились мы. Если его ударить – он плачет слезами силы, не ведая, что каждая из них может испепелить мучителя. Или он – старый и мудрый Бог, который миллион лет ждал в своей берлоге, когда придет старый дурак вроде меня и начнет свои пляски и ужимки, полагая это экспериментаторством. Обе версии равноценны, дерьма не стоят – выбирайте любую. – Вы – лукавый, злобный, коварный и хитрый черт, - сказал он, тщательно артикулируя слова, - Мы оба знаем, что из всей вашей болтовни невозможно выудить секрет, который вы зажали и крепко держите в своем заскорузлом кулаке. Скажите хотя бы, отчего вам взбрело в голову, что гриб – это больше, чем наркота? – А вам не взбрело? – Взбрело, - кивнул он, - Но вы не ответили на вопрос. – На этот вопрос нет ответа, - сказал вдруг посерьезневший Дед, - У меня есть прямое знание, которое невозможно выразить моим бедным и заплетающимся языком. Я несу чушь, - Дед печально усмехнулся, - Потому, что носитель не подходит для такой информации. Вы – сосуд силы, у вас может получиться лучше. Поэтому, мы сейчас примем еще на грудь, чтобы моя жопа не отвалилась от страха – и спустимся в лабиринт.

Глава 23

Они не успели выпить ничего, сразу после слов Деда он вдруг увидел свою жену, давно сгинувшую в лабиринте критских борделей, бросив его одного подыхать от алкоголизма на мусорной свалке. Она стояла обнаженная, повернувшись к нему лаковой задницей, и улыбалась через плечо – за ней открывалось бездонное пространство, заполненное зелеными огнями.

Она кивнула, и он, не раздумывая, как всегда, шагнул вслед за ней в пропасть, в которую она его не взяла когда-то. Теперь они были вместе, но здесь  - теперь не имело никакого смысла, здесь было – всегда и нигде, на расстоянии миллионов световых лет, они вращались, прижавшись друг к другу, в потоке зеленых огней и межогненного пространства.

- Где? – спросил он с расстояния в миллионы парсеков. – В п…де, - ответил насмешливый голос ему в ухо, и когда он понял, что это ее голос, он начал избивать ее со всей ненавистью, со всем отчаянием и со всей злобой, накопившейся за миллионы световых лет в пустоте.

Она расхохоталась зеленым смехом, каждой изумрудной нотой, причинявшим невыносимую щекотку каждой клетке его тела – упавших на твердую, черную поверхность.

Здесь было холодно и пахло гиацинтом. Но он ощутил теплые руки жены на своей шее и сразу согрелся, ощутив ее запах, поверхность стала мягкой под их телами, и разгорелся теплый, фиолетовый свет.

Она легко отстранилась и села, скрестив ноги, ее голову венчала корона черных волос, ее тело было голубовато-белым, рот, соски и половые губы – цвета артериальной крови, а глаза – как медная зелень.