Читаем Суть времени #29 полностью

В этом политическая слабость текста, который, конечно, вообще не претендует на политику. Это самовыражение, это крик души, это художественный текст. И, тем не менее, в застой вернуться нельзя. Вернуться можно только во что-то совсем другое.

Застой мог существовать потому, что он опирался на твёрдый фундамент, построенный в другую эпоху, другими руками, другими жертвами, другим надрывом, другим страстным, исступлённым трудом. Вот поэтому мог быть застой, и в нём могло быть то умеренное и не очень ценимое благополучие, которое описывает автор.

А теперь уничтожен весь фундамент. Он уничтожен вообще, вы слышите? Его вообще нет, вообще! И строить-то его надо заново. А строить его в психологии «хочу в 80-й год»… Ну, хоти.

У меня есть друг ближайший, его отца посадили в 1949-м. Мать уже рожала мальчика, когда отец опять сидел. А перед этим он сидел в 1937-м. Он был очень талантливый человек и очень верный Советскому Союзу, к Сталину относившийся при этом очень трепетно… Когда мать осталась без работы с ребёнком, и ребёнок говорил: «Мама, я хочу велосипед», – мама говорила: «Хоти».

Можно хотеть всё, что угодно, но это нереализуемо. Надо чётко понять, что это нереализуемо. Мне кажется, что те, кто сейчас хотят заниматься политикой, те, кто сейчас входит в этот процесс, те, кого мы собираем под разрабатываемые нами политические модели, – эти люди должны отдавать себе отчёт на 150%, что вернуться в это нельзя. Они не просто должны кивнуть в ответ на эту, произнесённую мною, фразу. Они должны каким-то образом это пережить. Понимаете? Пережить.

Останьтесь наедине с собой и однажды встретьтесь с кем-то очень вам близким – со своим «сверх-Я», со своим идеальным «Я» или с кем-то ещё, кто скажет вам: «В это вернуться нельзя». И пусть это вас обожжёт по-настоящему. Это будет очень болезненный ожог, но, возможно, после него родится новая, высшая воля и новое понимание того, что можно.

Мы можем создать для того, чтобы спасти себя и мир, теперь уже только супермобилизационную схему.

Брежневская расслабуха невозможна не потому, что кто-то её не хочет. Да, я её не любил и не люблю сейчас, но я согласен на неё и бороться за неё согласен, всё, что угодно делать, чтобы она восстановилась вместо этого ужаса. Но это невозможно. И в этой невозможности есть трагический крик. О невероятно суженном коридоре возможностей, о трагическом коридоре возможностей…

Дальше. Ни во что это нельзя возвращаться. Но… «Мечтаю купить пирожок с повидлом за шесть советских копеек и завернуть селедку в свежий номер нечитанной газеты «Правда».

Возвращаться можно только в жадно читаемые сводки.

А мы называли грядущим будущее

(Грядущий день – не завтрашний день)

И знали:

Дел несделанных груды еще

Найдутся для нас, советских людей.

А мы приучались читать газеты

С двенадцати лет,

С десяти,

С восьми

И знали: пять шестых планеты –

Капитализм, а шестая – мы.

Капитализм в нашем детстве выгрыз

Поганую дырку, как мышь в хлебу,

И все же наш возраст рос и вырос

И вынес войну

На своем горбу.

Автор текста хочет завернуть селёдку в нечитаную газету «Правда», а автор приведенных строк [Борис Слуцкий] говорит:

Я помню квартиры наши холодные

И запах беды.

И взрослых труды. (Вот этот исступлённый труд. – С. К.)

Мы все были бедные.

Не то чтоб голодные,

А просто – мало было еды.

Ему не нравятся террористы, проститутки, рэкетиры и всё прочее, да? Пусть лучше одна партия, чем многие… И так далее, и тому подобное. «Я снова хочу, чтобы мне по телевизору целый день врали про успехи социализма…»

Ну… У нас есть талантливые писатели, которые в этом жанре работают. Но вы понимаете, что это постмодернизм?

Теперь дальше. «Я нарушил клятву и теперь должен ответить перед лицом своих товарищей, которые, в свою очередь, тоже продали Родину и должны ответить передо мной…»

Он не хочет отвечать, он ни за что не хочет отвечать!