Читаем Судьба Иерусалима полностью

Перкинс Гиллспай клевал носом за столом в полицейском участке над чашкой кофе, похожий на внезапно заболевшую обезьяну. Перед ним лежал неоконченный пасьянс. Среди ночи он слышал какие-то крики, странные трубные звуки в воздухе, топот бегущих ног. Он должен был выйти, чтобы узнать причину. Но он не мог, и его осунувшееся лицо отражало мучительное раздумье. Он надел на шею крест и образок святого Христофора, не зная точно, зачем это нужно, но это его успокаивало. Он решил про себя, что, если, только он переживет эту ночь, на следующее утро он уйдет и оставит свою должность другому вместе со всем, что здесь творится.

Мэйбл Вертс сидела у себя на кухне над остывшей чашкой чая, впервые за многие годы задернув шторы и отложил бинокль. В первый раз за шестьдесят лет ей не хотелось ничего ни видеть, ни слышать. Эта ночь несла с собой слишком мрачные сплетни.

Билл Нортон ехал в Камберлендскую больницу, куда его вызвали по телефону (тогда его жена была еще жива). Лицо его было деревянным и застывшим. Дворники машины мерно тикали, стирая струи дождя, который заметно усилился. Он старался не думать ни о чем.

Были и другие люди в городе, спящие или бодрствующие, кого не тронули в эту ночь — в основном, одинокие и пожилые, не имеющие друзей или близких родственников. Многие из них ни о чем и не подозревали.

Но те, кто не спал, зажигали весь свет, и проезжающие через город могли удивиться, что в эти предутренние часы городок так ярко освещен, и предположить какую-либо катастрофу или пожар.

Но в Джерусалемс-Лот никто из бодрствующих не знал правды. Самые сообразительные могли догадываться, но их догадки были смутны и бесформенны, как трехмесячный плод. И все равно они лезли на чердаки, в комоды, в ящики шкафов в бессознательном поиске каких-нибудь религиозных символов. Они медленно переходили из комнаты в комнату, осторожно ступая, словно их тела вдруг стали стеклянными, и включали везде свет, и не смотрели в окна.

Это тоже было важно — не смотреть в окна.

Не имело значение, какие там раздавались крики, неведомое было не самым страшным. Страшнее было заглянуть в лицо Медузы Горгоны.

31

Шум вторгся в его сон, как нож в твердое дерево; медленно, волокно за волокном. Сперва Реджи Сойер подумал, что он спит и видит во сне, как они с отцом в 60-м сколачивали сарай.

Но постепенно он осознал, что он не спит, а звук раздается снаружи. Стряхнув с себя дремоту, он встал и поплелся к передней двери, где кто-то с регулярностью метронома стучал по дереву кулаком.

Он взглянул на Бонни, которая свернулась под одеялом. На часах было 4.15.

Он прикрыл за собой дверь и включил свет в холле. Перед входной дверью он остановился. Что-то здесь было не так. Никто не станет стучать в дверь в 4.15. Если в семье что-нибудь случилось, они позвонили бы по телефону.

В 68-м он семь месяцев прослужил во Вьетнаме. Это был очень тяжелый год для американцев, и он немало повидал. Тогда он просыпался мгновенно; вот ты спишь, как камень, а через минуту уже вскакиваешь в полной темноте. Эта привычка у него исчезла вскоре после возвращения, и он даже гордился этим. Он же не машина — нажми кнопку, и Реджи вскочит, нажми другую, и Реджи убьет парочку желтых.

Но теперь снова сон мгновенно сполз с него, как змеиная кожа, и он стоял перед дверью в полном порядке.

А может, это парень Брайентов? Напился и пришел качать права. Умереть за Прекрасную даму.

Он вернулся в комнату и потянулся к ружью, висящему над камином. Света он не зажигал. Снял винтовку, которая тускло блеснула в свете, проникающем из холла, и опять подошел к двери. Стук продолжался.

— Эй, заходи, — позвал Реджи.

Долгая пауза. Потом ручка повернулась и сделала полный оборот. За открывшейся дверью стоял Кори Брайент.

Реджи почувствовал, как его сердце гулко ухнуло куда-то вниз. Брайент был в той же одежде, что и в ту ночь, когда Реджи выкинул его из дома, только теперь она была рваной и грязной. К рубашке пристали сухие листья. Полоса грязи на лбу подчеркивала его мертвенную бледность.

— Стой, где стоишь, — . предупредил Реджи, поднимая винтовку и щелкая затвором.

Но Кори двинулся вперед, уставившись на Реджи глазами, в которых была пустота и еще что-то, хуже ненависти. Язык его жадно облизывал губы. Его башмаки, измазанные раскисшей грязью, оставляли на полу бурые следы. В его шагах было что-то непреклонное, не оставляющее надежды. Не было, казалось, того, что могло бы его остановить.

— Еще два шага, и я вышибу твои дурные мозги, — сказал Реджи пересохшим ртом. Этот парень был не пьян.

Он сошел с ума. Вдруг Реджи окончательно понял, что придется стрелять.

— Стой, — повторил он, но уже без всякой надежды. Кори Брайент не останавливается. Глаза его жадно пожирали лицо Реджи. Башмаки шлепали по полу.

Тут сзади закричала Бонни.

— Ступай в спальню, — сказал Реджи и отступил. Брайент теперь был всего в двух шагах от него. Белая рука потянулась к винтовке.

Реджи нажал на курок.