Читаем Стриптиз Жар-птицы полностью

И правда, виной переполоха был всего лишь неисправный кран в ванной, а не хитрый трюк КГБ, чьи сотрудники явились арестовывать чету Бирк.

Что стало с любимым детищем Феликса, выпестованной им организацией, Мура не знала и знать не хотела. Очевидно, лишившись своего лидера, подпольщики утратили интерес к антисоветской игре, и «Путь к свободе» тихо умер.

Одним словом, после кончины любимого мужа Мура испытала чувство облегчения. Нет, ей не хватало Феликса, но без него жилось увереннее, стабильнее. Иногда в голову Муре залетала подлая мысль: «Хорошо, что Феликса свалил инфаркт, иначе бы…» На этом месте Мура пыталась переключиться на бытовые проблемы: у Али нет зимних ботинок, надо успеть до похолодания помыть окна, гобеленовую накидку на диване следует отнести в чистку, стирать ее никак нельзя, обязательно сядет, где потом искать новую…

Даже самой себе Мура боялась сказать правду: останься Феликс жив, через некоторое время семью Бирк гарантированно ожидал бы арест. Организация ширилась, рано или поздно в ней бы завелся предатель. Мура очутилась бы в женской тюрьме, Феликс в мужской, Аля в детдоме. Ясное дело, никакого свержения социализма нельзя добиться, Феликс задумал глупость, а у Муры не хватило твердости и силы воли, чтобы высказать мужу, заигравшемуся в подпольщиков, все, что думает о его идее, в лицо.

Прошло немало лет. Участники той давней истории состарились, и в конце концов умерла жена Павла. На дворе уже вовсю разбойничал дикий российский капитализм, Лям вышел из тени и стал бизнесменом. Потерю супруги, с которой прошел рука об руку по жизни, Лям перенес тяжело. Он приехал в Москву и поселился временно у Бирк. Алевтина уже была замужем за Антоном, Мура считала Павла роднее брата. Бирк жила постоянно за городом. Павел давно привел в порядок ее дачу – оснастил дом всеми благами цивилизации, расширил его, пристроил флигель, сделал из хижины удобный особняк. Внешне коттедж теперь походил на избу-теремок, а внутри был уютным, напичканным современной техникой.

Прожив пару месяцев у Муры, Павел почувствовал себя плохо и попал в больницу. Состояние бизнесмена не было тяжелым, но Мура и Алевтина не оставляли его одного ни на секунду.

Где-то через неделю Павел вдруг сказал:

– Я скоро умру!

– Прекрати, – рассердилась дежурившая в тот момент около него Мура.

– Нет, правда! Мне Феликс приснился, – прошептал Лям. – Такое странное видение… Я ведь его только на фото у тебя видел, в больнице и морге не считается, а тут он стоит – в костюме вроде римской тоги, словно из бани вышел и в большое полотенце замотался. Погрозил мне пальцем и говорит: «Спасибо, что Муру и Алю не бросил. Но почему тогда расследование прекратили? Неужели ты не понял: убили меня!»

– Ты принимаешь снотворное, – Мура попыталась внести в беседу ноту реальности, – от медикаментов и не такое привидится.

Лям схватил приятельницу за руку.

– Нет, послушай, Мура, перед смертью я хочу покаяться.

– Глупости! – начала сердиться Бирк. – Ты идешь на поправку.

– Я умру к утру.

– Перестань!

– Тебе трудно дать человеку высказаться? – с отчаянием спросил Лям.

– Говори сколько хочешь, – согласилась Мура, – мне торопиться некуда, я готова слушать тебя всю ночь.

Павел завел рассказ, и чем дольше Бирк слушала друга, тем хуже ей делалось.

– Когда я увидел тебя в тот день на вокзале, – шептал больной, – сразу понял: вот она, любимая и единственная.

…Лям сам не понимал, зачем он отправился в Бологое встречать незнакомую женщину. С Феликсом Павла ничего, кроме устной договоренности, не связывало: Лям должен был подойти к нужному вагону «Стрелы» и ждать, пока из него выйдет лысый мужчина в очках, с клетчатым саквояжем в руке. После сообщения проводницы, что такой пассажир был снят сотрудниками «Скорой помощи» в Бологом, Ляму следовало немедленно уходить. Деньги были при нем, никакого финансового ущерба не случилось. Конечно, жаль, что он не приобрел старинную фигурку из платины, но попадется другая. Любой здравомыслящий человек, поговорив с проводницей, тут же поехал бы домой и забыл думать о несостоявшейся сделке. А «цеховик» Лям был не только здравомыслящим, но и очень осторожным человеком. И тем не менее он, не понимая почему, позвонил в Москву, чтобы предупредить Жанну Бирк о несчастье.

Едва женщина произнесла в трубку слово: «Слушаю», – сердце Павла сжала крепкая рука. Было в голосе жены Феликса нечто завораживающее, притягательное, манящее. И Лям неожиданно пообещал встретить женщину в Бологом.