Аминь, аминь глаголю вам, яко елика аще (чесо) просите от Отца во имя Мое, даст вам: доселе не просисте ничесоже во имя Мое: просите, и приимете… (Ин. 16; 23, 24), …и еже аще что просите (от Отца) во имя Мое, то сотворю, да прославится Отец в Сыне (Ин. 14; 13).

Сия глаголах вам, да во Мне мир имате: в мире скорбни будете: но дерзайте, (яко) Аз победих мир (Ин. 16; 33).

После таких обетовании, братие, нет места опасению и сомнениям. Завет верен: скреплен кровью, засвидетельствован небом и землей, принят и утвержден Отцом! А после такого завета нет места и разглагольствию. И к заветам человеческим не прибавляют своих слов, дерзнем ли прибавить к завету Божию? Слышал каждый, имеющий уши слышать, слышал последнюю волю Господа своего: хочешь царства, приими крест; изнеможешь под крестом, обратись к Отцу; премедлит услышать Отец, предстанет в помощь Сын. Будь только верен… до смерти (Откр. 2; 10), и кто бы ты ни был, будешь сидеть на престоле (Откр. 3; 21), тебе завещанном. Небо и земля прейдут, а слово Сего Умершего не прейдет (Мф. 24; 35), не прейдет.

Остается вручить кому-либо для хранения безценное завещание. Но кто может стать споручником между землей и небом? Един Ты, Ходатай Бога и человеков (1 Тим. 2; 5). От Тебя мы приняли завет сей, Тебе же дерзаем вручить его и под сохранение. Ты завещал, Ты и исполни!

VI

Размышляя о чрезвычайном событии, ныне нами воспоминаемом, углубляясь в причину и цель крестной смерти Господа нашего, я невольно, братие, остановился при сем мыслью на одном событии в истории народа Израильского, которое, при всей малости своей в сравнении с событием Голгофским, имеет с ним примечательное сходство.

У израильтян — так пишет священный историк — была жестокая брань с моавитянами. Царь моавитский истощил все средства к отражению врагов, но без успеха. Наконец, осажденный в стенах царственного града своего, он обращается к последней крайности: берет первенца своего, который уже разделял с ним престол, возводит его на стену города, и в глазах всех неприятелей, приносит в умилостивительную жертву всесожжения. Такой беспримерный поступок произвел то, чего не могли сделать ни мужество, ни оружие: осаждающие тотчас прекратили осаду и брань и возвратились домой. И бысть, — говорит священный историк, — раскаяние великое во Израили… и возвратишася в землю свою (4 Цар. 3; 27).

Нужно ли подробно сказывать, братие, как разительный случай сей идет к тому, что воспоминаем теперь мы? Ах, и пред нами жертва, и пред нами возлюбленный Первенец, принесенный во всесожжение рукою Отца! И для чего принесен Он? Брань, ужасная брань, издавна идет у человека с Богом. Царь Небесный делал все для вразумления врагов Своих: и гремел против них проклятиями, и осыпал их дарами и благословениями, и заставлял небеса поведать славу Свою, и повелевал земле сотрясаться от сея славы; писал закон и на сердцах каменных, и на скрижалях каменных; но брань продолжалась! Ослепленные потомки несчастного праотца продолжали верить более змию-губителю, нежели Творцу и Промыс-лителю; никто не отлагал безумного желания, быть яко Бози (Быт. 3; 5); все шли дерзновенно противу уставов неба. Что же делает наконец Царь Небесный? Увы, и Он берет Сына Своего возлюбленного, Его же положи наследника всем, Им же и веки сотвори (Евр. 1; 2), берет, и пред лицом всего мира возносит Его на Крест, глаголя: еда како, Его видевше, усрамятся смерти Сына Моего! (Лк. 20; 13).