Читаем Странные умники полностью

Обрабатывать пустыню и всерьез опустошаться асмодейским хлебным искушением стали протестанты. Вернее, сперва возмутились веельзевульству католическому, словно злосчастного Дон Кихота, измордовали папизм (вспомните символическую пощечину, которую получил папа Бонифаций VIII), посадили в клетку и выдворили за пределы северных стран. Затем радостно и свободно ринулись штурмовать гору Тайны (штурмовики – это ведь почти генетически в северном сознании, еще когда не было никаких протестантов, никакой гетевской «бури и натиска», а были только викинги) и, наткнувшись на храм, даже не стали взбираться на его крыло, ибо закричали: не нужен нам никакой храм, и священники никакие не нужны; все это сатанинство, в которое наш храбрый Лютер запустил чернильницей; сами будем разговаривать с Богом, один на один, без всяких ученых посредников!

«Решительное утверждение религиозной свободы лица и неприкосновенности личной совести составляет заслугу протестантства, – диагностирует Владимир Соловьев. – Но эта свобода должна быть действительно религиозной; неприкосновенные права должны принадлежать действительно совести. Но ни религия, ни совесть не позволяют человеку ставить личное мнение мерилом истины и свой произвол мерилом правды»; «самовозвышение человеческого разума, гордость ума – ведет неизбежно к его конечному падению и унижению».

Как мне представляется, протестанты никуда не падали, они лишь прочно обосновывались в иудейской пустыне (недаром протестантизм так часто сравнивают с иудаизмом). И эту пустыню принялись заботливо обрабатывать, полагая в этом не только рукотворное чудо свое, но также религиозный авторитет и следование Божьей Тайне (читайте «Протестантскую этику» Макса Вебера).

Разумеется, дьявол еще больше материализовался и демонов только прибавилось. Наиболее жестокие преследования ведьм и колдунов происходили в XVI и XVII веках именно в протестантских странах. Романтическая литература окончательно очеловечила сатану, облагородила его, а в XIX веке сделала чуть ли не излюбленным символом человеческой мысли…

Вы, Иван Федорович, наверняка и «Фауста» должны были читать. Помните: заключил договор с Мефистофелем якобы для того, чтобы штурмовать вершины духа. Но, собственно, никаких высот не достиг: ни религиозных, ни даже научных, а кончил свои дни, с помощью черта и адских лемуров отвоевывая у моря жалкий кусочек суши. Как это по-протестантски, смею заметить! Невольно воспоминается Николай Бердяев: «Настоящий, глубокий немец всегда хочет, отвергнув мир, как что-то догматически навязанное и критически не проверенное, воссоздать его из себя, из своего духа, из своей воли и чувства… То, что мы называем германским материализмом, – их техника и промышленность, их военная сила, их империалистическая жажда могущества – суть явление духа… Оно – воплощенная германская воля».

Фауст вывернулся: договор с Мефистофелем был слишком туманно сформулирован. Но протестантизм, поддавшись опустошающему искушению, словно еще дальше низринулся вспять: достигнув берегов Иордана, как бы смыл с себя христианское Крещение и уплыл в сторону Мертвого моря, на дне которого, мы помним, лежит чудовищный Левиафан. Материализм, эмпиризм, атеизм – так определяют этого Левиафана философы. Ибо уступка первому искушению есть почти окончательный отказ от христианства и переход в язычество, а обманутые люди, вместо мнимого освобождения от высшей власти Божьей, теряют средства выкупиться из действительного рабства низших природных сил и незаметно для себя тонут в Мертвом море безбожного изобилия. Все можно купить на берегах его, «мерседесы», яхты и личные самолеты, отдых на Гавайях; в пустыне можно воздвигнуть сверкающий Вавилон (ну, скажем, Лас-Вегас); Бога можно там объявить «другом семьи» («Бог, будь моим другом» – у нынешних американцев есть такие, с позволения сказать, духовные гимны) «Куска лишь хлеба он просил…» Дали не только хлеба, и многим дали, слабым и сильным, великим, средним и даже малым. Но попутно едва ли не каждому при всем изобилии хлебов и хлеба… «кто-то камень положил в его протянутую руку». И камень тянет на дно… Вы, Иван Федорович, это весьма точно определили, сказав как-то: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники…» Дорогие покойники! По-моему, замечательно сказано! И не только, не столько про Европу…

Но не слишком ли мы с вами увлеклись Западом? Остались ведь Восток, православие.

«Восток не подпал трем искушениям злого начала, он сохранил истину Христову…» Так считал Владимир Соловьев, как вы уже, наверное, догадались, мой любимый философ и наставник ко многих философских и религиозных вопросах. Но опять не могу согласиться, что, дескать, не подпал. Тоже подпал, но по-восточному…