Читаем Сторрам полностью

– Да, – кивнул Ворон, – смерть страшна. Но иногда… иногда лучше умереть, чтобы… не видеть… и не участвовать, – закончил он совсем тихо.

Гаор затаил дыхание, ожидая продолжения, ведь Ворон явно был готов рассказать, облегчить душу, а там только слушай и запоминай, но… но к ним подсели ещё курильщики, и пошёл общий дружеский, но совсем не о том, что его интересовало, трёп.

Гаор докурил сигарету и ушёл играть в ловитки, благо сегодня весь двор им открыт. А о том, что ему сказал Ворон, о двух верах, это стоит обдумать, не спеша, спокойно, лёжа под одеялом и записывая выводы на… да, правильно, четвёртый лист. Но это не сейчас. Гаор поймал подставившуюся ему Дубравку, поцеловал её и позволил ей вывернуться из его рук, потому что сзади его дёрнула за рубашку Чалуша. А поймав её, долго целовался с ней. И крутилось бездумное радостное веселье, где он как все, где он свой.

Длинный, самый длинный день в году, день Торжества Солнца… И на ужин они ушли, когда было ещё совсем светло, но Гаор чувствовал, что, пожалуй, впервые насытился солнечным светом, нагулялся вволю, и сам посмеялся про себя над получившейся нелепицей: раб нагулялся вволю.

Лето

И снова пошло время от вечера до вечера, от выдачи до выдачи. Работа, отдых, работа, отдых, занятия с Махоткой, к тому же нашлись ещё желающие слушать про физику и прочее. А чтобы никакая сволочь не могла прицепиться – Махотку-то сам хозяин к Рыжему в подручные, то есть в учёбу, поставил, а про остальных речи не было, тут и «горячих» огрести можно – то они как бы просто слушали, как Рыжий Махотку жучит, из пустого интереса будто. И с Вороном так же. Будто для смеху всё, так, из баловства. Гаор отлично понимал, что если придерутся всерьёз, то никого эти хитрости не спасут, но поддерживал игру в пустой трёп, охотно болтая обо всём, что сам знал и умел. Так же охотно рассказывали и ему. О поселковых и заводских нравах и порядках, о том, где кто что видел и испытал, кроме… да, он уже нащупал несколько запретных зон, где задавать вопросы, и даже просто говорить, даже намекать было нельзя.

Во-первых, прошлое. Что было до рабства, что осталось с тех времён в памяти. Об этом только случайно проскользнувшие, ненароком вырвавшиеся слова. Услышал – понял, не понял, сделай вид, что ничего такого не было, и треплись дальше.

Во-вторых, «галчата». Черноглазые и черноволосые поселковые ребятишки. В пять, редко, когда в шесть лет, но до клеймения отбирают, и их никто больше не видит. Куда их, что с ними… не знают, или догадываются, но не хотят говорить. Так же, как о «печке» – крематории, что ждёт каждого раба, как заболеет или состарится, словом работáть не сможет, как вообще не любят говорить о смерти. Здесь Гаор тоже больше догадывался, догадки были невесёлыми. Черноволосые и черноглазые – значит, похожие на ургоров. И без клейма. Заставить всё забыть такого мальца можно, на себе проверено, а потом… вспоминались слышанные в компаниях, куда его вводили Кервин и Туал, рассуждения о вырождении ста семей. Но как это совместить с Ведомством Крови, которое и создано, дабы блюсти чистоту крови? Вопросов у него здесь было больше, чем ответов. Но, в общем, с детьми было так. В пять-семь лет отбирают, отвозят в отстойник, клеймят и надевают «детский» ошейник, возвращают в свой посёлок или отвозят в другой, кого уж как, а кто и вовсе исчезает. Критериев этой сортировки, видимо, действительно не знают. Второй раз отвозят в отстойник в десять-двенадцать лет, сортируют, меняют ошейник и опять… кого в свой посёлок, кого в чужой, кого ещё куда. И, наконец, где-то в шестнадцать лет, надевают уже взрослый заклёпанный ошейник и… и куда решат, где тебе определят работáть, там и будешь. И первые торги тогда же. Говорили об этом неохотно, как о всем известном и неприятном, о котором и говорить незачем. Но не сразу, вылавливая по словечку, по обмолвкам, Гаор составил примерную цепочку.

Незаметно для себя Гаор опять начал работать с папкой. Пересмотрел, оставил одну статью, о Седом, а на остальных листах стал вести записи. Твёрдо решив: пока не соберёт всей информации, никакой писанины. Просто сопли и вопли никому не нужны. В атаку с голым задом не ходят. Это листы разведданных. И листы, где он, так же старательно вылавливая обмолвки, записывал то, о чём ему говорил когда-то Седой. Обычаи, поверья, историю, да он теперь вспомнил, как им говорили на уроках истории, что первая история ургоров была устной, передаваемыми от отца к сыну легендами и рассказами о прошлом рода, и только потом их записали, сверили и по ним восстановили подлинную историю ургоров, славную историю завоеваний и побед. Ну, насчет последнего у него теперь были вполне серьёзные сомнения, но что у, ладно, пока аборигенов, есть своя история, он уверен. Пока устная. Вот её ему и надо собрать воедино, и записать, и соотнести с официальной историей, расставив даты. Это его журналистское расследование. Ни хрена себе работёнка!