Читаем Степан Разин полностью

Почему казаки вдруг так возлюбили Никона — совершенно неясно. Никакой особенной милости он им, будучи патриархом, не оказывал. Историк XIX века Афанасий Прокофьевич Щапов[73] полагал (и некоторые современные изыскатели так думают), что Разин хотел создать «древнее Астраханское царство... в противоположность Московскому государству, царством казачества и раскола, к чему и после, со второй половины XVIII столетия, стремились раскольники...». (Костомаров пишет: «...агенты возмущали народ всякими способами и говорили разное: в одном месте проповедовали козацкое равенство и полное уничтожение властей; в другом возбуждали толпу именем царевича, обещающего народу льготы и волю; здесь ополчали православных за гонимого патриарха; там подущали старообрядцев враждою против нововведений, за которые обвиняли того же патриарха...» Последнее утверждение не подтверждено). Раскольники действительно нередко находили приют у казаков, на Дону в частности, но Никон к этому не имеет никакого отношения — он-то как раз был «обновленцем», врагом раскольников и вообще «старой русской веры»; его даже называли антихристом. Сказать, что на Руси так уж сочувствуют всем гонимым властью — неправда, не сочувствуют. Тут, видимо, была такая логика: бояре плохие (это аксиома); бояре прогнали Никона (так говорит Степан Тимофеевич, а он зря не скажет); следовательно, Никон хороший.

Как увязать то, что царь прогнал Никона, а мы хотим его вернуть, с тем, что надо идти защищать царя? Но ведь не царь прогнал, а бояре. Но как же тогда бедный царь, со всех сторон окружённый могущественными и злыми боярами, до сих пор сидит во дворце, а не в каком-нибудь каземате или у Стеньки Разина на струге? Тут мы имеем дело с феноменами массового сознания и пропаганды. Толпа легко верит в любую чушь, питается ею и сама её питает и не замечает внутри этой чуши никаких, самых вопиющих, противоречий.

Наживин: «Дело было головоломное, но что-то было в нём такое, что подсказывало, что подумать над ним стоит...» Шукшин:

«— А что Никон? — спросил вдруг Степан с искренним и давним интересом. — Глянется мне этот поп! Хватило же духу с царём полаяться... А? Как думаешь про его?

— Ну и что?

— Как же?.. Молодец! А к нам не склонился, хрен старый. Тоже, видать, хитрый.

— Зачем ему? У его своя смета... Им, как двум медведям, тесно стало в берлоге. Это от жиру, Степан: один другому нечаянно на мозоль наступил. Ты бы ишо царя додумался с собой подговаривать...

— Нет, я таких стариков люблю. Возьму вот и объявлю: Никон со мной идёт. А?

— Зачем это? — удивился Матвей.

— Так... Народ повалит, мужики. Патриарх... самый высокий поп, как Стырь говорил. Мужики смелей пойдут.

Матвей молчал.

— Что молчишь?

— Делай как знаешь...

— А ты как думаешь?

— Опять ведь за нож схватисся?

— Да нет!.. Что я, живодёр, что ли?

— Дурость это — с Никоном-то. “Народ повалит”. Эх, как знаешь ты народ-то! Так прямо кинулись к тебе мужики — узнали: Никон идёт. Тьфу! Поднялся волю с народом добывать, а народу-то и не веришь. Мало мужику, что ты ему волю посулил, дай ему ишо попа высокого. Ну и дурак... Пойдём волю добывать, только я тебя попом заманю. Нет, Степан, ни царём, ни попом не надо обманывать. Дурость это».