Читаем Стеклобой полностью

Он принялся за еду, не переставая, однако же, листать книжки, которые крайне его заинтересовали. В них пространно и скучновато повествовалось про поля и леса, затейливо — про нежные чувства и драматично — про коварные злодеяния. Дамы были изящны, господа красноречивы, а в конце непременно выводилась мораль. Ничего, в общем, из ряда вон выходящего, никакой особенной фантазии у автора Иван не замечал, не было в книгах ничего ни о морских путешествиях, ни о полетах на Луну, ни о волшебстве таинственных мудрецов, только обычная жизнь. Однако же, судя по всему, Филипп Николаевич был знаменит и почитаем — чего стоили поклонницы и оркестр на вокзале. В багаже он обнаружил преотличные пиджаки, брюки и пару роскошных ботинок (которые не преминул сразу же примерить), а обед ему подали на хрустале и фарфоре — все это о чем-то да говорило. Иван с наслаждением погружался в дивный мир, созданный легкой рукой незримого Филиппа Николаевича Миловидова (а ведь и фамилия как нарочно, приметил Иван), одновременно прикидывая его возможный годовой доход и количество залов в апартаментах.

В дверь опять постучали — принесли телеграмму для господина Миловидова. В ней говорилось, что его дражайшая супруга ожидает своего медвежонка на станции Малые Вишеры, откуда путешествие они продолжат вместе. Поначалу расстроившись, Иван успокоил себя тем, что до Петербурга ехать было бы крайне неосторожно. Встречающие уж наверняка знают своего обожаемого писателя в лицо, это не провинциальные барышни. Хорошо бы добыть деньжат, подумал Иван, вспомнив о лежащем где-то пьяном Даниле Михалыче. Он вышел в коридор и собрался было кликнуть ресторанного мальчика, как заметил, что навстречу ему двое молодцов тащат под руки нечто, в прошлом называвшееся приличным словом мужкого рода.

— А-а-а, Данила Михалыч изволят прибыть — протянул Иван и помог втащить бесчувственное тело внутрь купейной комнаты.

Данила Михалыч оказался мужчиной зрелого возраста, волосы его были основательно седыми, а кожа морщинистой. Иван похлопал его по щекам, потянул за нос, но никакой ответной реакции не заметил. Он даже плеснул ему в лицо водой, но и эта мера никак не изменила положения вещей. Тогда Иван обследовал карманы лежащего, приговаривая:

— Что ж ты, Данила Михалыч, себе позволяешь, пить надо, дорогой мой, уметь. — Он, сморщив нос, проверил карманы брюк. — А не умеешь, не берись. — Затем осмотрел внутренние карманы пиджака. — Лучше бы ты, любезный, одолжил мне деньжат.