Читаем Стеклобой полностью

Романов обвел глазами картонно-бумажный лес. Никакой системы в этом изобилии не наблюдалось. Завалить меня хотели, но мы еще посмотрим кто кого, упрямо подумал он. Старика ждать не приходится, значит, разберемся сами — надо лишь найти среди этой руды пару-тройку драгоценных листков с рецептурой стекла. «Десять лет в пыльных холодных архивных подвалах — это тебе не в роскошном кабинете с кофе и душем», — усмехнулся он. Последовательность действий виделась далеко вперед, каждый следующий рубеж весело сообщал о себе отбивкой звонка, как в кассовом аппарате. Он открыл наугад первую коробку, там оказались заполненные регистрационные бланки. Среди прочих мелькнула фотография Воробья, и он, не сдержавшись, с любопытством прочел ее карточку. Девочка, миленькая, ну и выбрала ты себе желание! Провести бы с тобой разъяснительную беседу, да жизнь сама справится с этим делом. Он вытащил карточку с незнакомым вытянутым лицом и поморщился, прочитав. Нет-нет, это невыносимая глупость, не сейчас. Перед сном он почитает обо всех и сделает соответствующие пометки.

Когда Романов аккуратно отодвинул бесполезные коробки, а к столу переставил стопки папок с отчетами рецептурного отдела завода и архив планов городской застройки, в окне показалась лохматая голова Кирпичика.

— Доброе утро, — негромко сказала голова.

— Ты откуда еще? — недовольно спросил Романов, сосредоточенно просматривая первую папку.

— Я снизу. На проходной не пускают, через дыру в заборе лез. Вас Степан Богданович просит срочно приехать. Вечером праздник, говорит, вы должны увидеть сами нечто «сугубо важное», — Кирпичик перегнулся через подоконник и ухватил кусок подсохшей уже коврижки со стола, обрушив пару газетных пачек.

— Все сугубо важное сейчас здесь. Не до праздников, — буркнул Романов, не поднимая глаз. — Не хочет помогать, так пусть хоть не мешает, — проговорил он. — Кыш, только шею не сломай, там высоко.

— Ошошо! — пробубнил Кирпичик с набитым ртом и пропал.

Романов успел просмотреть ровно одну папку и уже собирался открыть вторую, как в дверь постучали.

— На подпись, — прощебетала Воробей, заглядывая в кабинет.

— Сейчас отправьте и идите домой. Переведите все звонки на меня, я здесь до завтрашнего вечера, — Романов картинно щелкнул авторучкой и принялся проставлять свою ставшую вдруг размашистой подпись. — И, знаете что, заприте меня здесь, чтобы никто не заходил.

— А посетители? Там полный коридор. Ждут, — доложила Воробей и кивнула на дверь, — вот список.

Романов взглянул на него, там было не меньше пятидесяти фамилий.

— Откуда они вообще взялись? — присвистнул он.

— Так четверг же! — удивилась в ответ секретарша.

— Ну и что? — с вызовом спросил Романов. — По четвергам рыбный день?

— У вас прием населения с девяти, — невозмутимо ответила Воробей, складывая в стопки подписанные им бумаги.

Он представил, как собравшиеся за стеной просят его, убеждают в каких-то только им важных вещах, требуют каких-то немыслимых благ. И никто не понимает, что им нужно, все как один путаются в своих дурацких идеях и невнятных мыслях. Как вон тот с длинным лицом из коробки, как эта суетливая девочка Воробей.

— Ошибаетесь! — он принялся аккуратно вычеркивать фамилии одну за другой. — Приемный день теперь по понедельникам, — довольным голосом произнес он, выделяя каждое слово.

Спустя двадцать минут, в течение которых он, блаженно потягиваясь, бродил среди колоннады коробок, настраиваясь на долгую сосредоточенную работу, наблюдал, как состав с круглыми цистернами скрывается за седьмым цехом, а затем ни с того ни с сего сделал несколько отжиманий, разминаясь, — внезапно заговорил селектор, и Романов вздрогнул от металлического хриплого голоса, раздавшегося со стороны стола.

— Дмитрий Сергеевич, к вам посетитель. Я предупредила, что вы не принимаете, но он настаивает!

Романов отыскал самую стертую кнопку на железной махине и как можно четче сказал:

— Сегодня не приму. Назначь другое время, — ему стало жалко этих впустую потраченных двадцати минут тишины.

— Вам ясно, мужчина? Приходите в чет… в понедельник! — Воробей продолжала говорить в сторону, забыв отпустить свою кнопку. — Вы что? Вы куда? Вам плохо? — звук ее голоса оборвался, за дверью задвигали стулом, что-то уронили, и послышался звон разбитого стекла.

Романов распахнул дверь и увидел, как Воробей помогает подняться худощавому мужчине, прикрывавшему лицо руками. Посетитель был неожиданно босым и ступал, не замечая разлетевшихся по полу осколков стакана. Романов подхватил его под локоть и повел в кабинет, где усадил в кресло напротив рабочего стола. Мужчина промычал что-то невнятное и опустил голову к коленям. Романов вышел в приемную за водой, а когда вернулся, едва не выронил графин, — в кресле с победной улыбкой сидел его отец.

— Ну прости, старик, иначе к тебе не прорваться, — заговорил он. — Такой сторожевой пес на входе! Дерзкая, хотя и хорошенькая… — отец рассмеялся мелким тряским смешком.