А потом приехал папа, и все закончилось. Родителям отправили благодарственное письмо. Отец примчался убедиться, что это не розыгрыш, долго жал мне руку и говорил, что это только начало, важно не упустить удачу, нельзя расслабляться. И чем больше он говорил, тем яснее я понимал, что это все дико стыдно, что я похож на зазнавшегося придурка. Как только отец уехал, я отказался от всех должностей, и… ничего там у них не рухнуло. Пашка выздоровел, Винивитин так и остался с незаправленной кроватью, а трос так же скрипел при поднятии флага.

Глава 11

Когда последнее слово его речи прокатилось по стадиону и с эхом вернулось, чтобы пробежать мурашками по спине, Романов обнаружил себя стоящим с выпученными стеклянными глазами над толпой. Он был уверен, что говорил не меньше получаса, но часы на табло ужали его речь в пять жалких минут. Он вспоминал, как что-то выкрикивал, надрываясь, как держался за края трибуны, опасаясь, что сила голоса бросит его вперед, как от ярости темнело в глазах. Теперь в горле саднило, воротник сорочки прилип к шее, и он понял, что скинул пиджак, но уже не помнил, как это сделал. Толпа внизу зашевелилась, люди поглядывали на проходы между сиденьями, тихо переговаривались и чего-то ждали. Он не мог понять, возымела ли его речь какое-то действие, различать лица ему все еще было трудно. Он точно знал, что где-то там вдалеке сидит Света, внизу стоят Борис и Петр Пиотрович, но все они были сейчас единым целым, организмом, требующим серьезного лечения. Он точно знал, как научить этот организм действовать во имя собственного блага. А если не получится научить, то всегда получится заставить. Табло часто замигало и опять озарилось его именем. Толпа дрогнула и качнулась. Романов с сипением вобрал воздух в легкие, чтобы крикнуть напоследок благодарственные слова, но тут зазвучала музыка, заскрежетал мегафон, и голос Воршоломидзе на весь стадион провозгласил:

— А тэпэр ярмарка!

Толпа радостно вздохнула, качнулась и разделилась на две половины, как яблоко, чтобы пропустить тележки с блинами, бочки с квасом и нарядных лоточниц с бубликами.

— Дэвушки, вныманиэ, — под навэсом вас ожидают пылкиэ и горячиэ… пончики от кондитэрской номэр пять, — запинаясь, выговорил Воршоломидзе. Было слышно, что он старается держаться бойко, но звук собственного голоса смущает его. — Мужской коллэктив кондитэрской номэр пять выбираэт только самыэ пышныэ… поздравлэния собравшимся. Вэсэлымся, вэсэлымся, чэстной народ… — грустно произнес почтальон.

Но люди справлялись без подсказки, атмосфера веселья, как невидимое полотно, ткалась сама собой. Из ниоткуда в небо поднимались воздушные шарики, малыши носились с розовыми факелами сахарной ваты и водяными пистолетами, тут и там поблескивали самовары, куда хватало глаз, разворачивались всё новые и новые лотки с вафлями и пряниками.

— Дэвушки, обратытэ вниманиэ, этот молодой человек ищэт партнершу для совмэстного бэга в мэшках, — продолжал нудеть Воршоломидзе.

Романов с недоумением следил за тем, как граждане, недавно внимавшие его словам, оживленно набрасываются на блины с пирогами, позабыв, что и находятся-то здесь только благодаря новому мэру. Сколько им ни дай — все будет мало, зло подумал Романов. Ему почему-то представлялось, что все угощения и развлечения были придуманы и подготовлены лично им. Лишь бы набить брюхо, а что с вами будет завтра? Вы избрали меня, но какую жизнь я вам готовлю, никому из вас не интересно, вы полцарства отдадите за медовую коврижку, — он мрачно оглядел сверху бурлящую ярмарку и начал спускаться с трибуны.

Романов прошел сквозь жующих и приплясывающих людей, как ледокол сквозь льдины, которые тут же съезжались обратно, пропустив железный клин. Никто не окликнул его и не заговорил с ним. Ничего, я вас воспитаю, вполголоса сам себе сказал Романов и направился к выходу.

Около павильона с тиром он увидел Воробья. Она сосредоточенно разворачивала петушка на палочке. Романов подошел и строго сказал:

— Здесь мы закончили. Я еду на работу.

Воробей непонимающе посмотрела на него, захлопав ресницами. Романов только сейчас заметил, какие они длинные и даже хищные, будто Воробей умеет поедать глазами небольших насекомых, как плотоядный цветок.

— Тогда я один, — сказал Романов, не дав ей ответить, и вышел через главный вход на улицу. Догонит, отчего-то был уверен он.