"Нарушивший печать Гнома потеряет все".

Наказание за дерзость может быть изощренным до диалектичности. Игнациус отброшен в опрокинутый им же мир, только изрядно ухудшенный. Его прежние абсолюты схлопнуты до комнаты в коммуналке и нормированных встреч с сыном. "Это был обвал".

To, во что с легкостью кинута жизнь, безжалостно съело элементарные условия продолжения этой жизни.

"Там" тоже существует Зверь, изрядно облагороженный (в наших глазах) интерьером. А в интерьере, как всегда, украшенное дьявольской сказкой средневековье. Вечное, потому что бесконечно воплощено в хранителях каменного монстра, крепко сбитой литературе, одеревенелых богобоязненных философиях и неповоротливых бескрылых науках.

Игнациус не смог, не пожелал или не успел достроить Вселенную до своей великой любви. Знак судьбы, подаренный ему в горьком сне, остался знаком.

Можно остаться и на этой стороне звездного моста. Выбор Климова ("Цвет небесный"). Выбор Созоева ("Альбом идиота").

"Я бы все отдал, лишь бы рядом сейчас была не Мара, а совсем иная женщина. Иная, забытая, запрещенная к воспоминаниям".

Климов продал свое небо. Созоев продал свое "я".

"Времени не существовало.

Он стоял до закрытия. He сходя с места. Молча и упорно. Держа веревку ограждения побелевшими пальцами.

Дежурные его не беспокоили – была просьба Сфорца". ("Цвет небесный").

Путь Сфорца: взять у других то, что они смогли вынести из зазеркалья. "Им" это, в сущности, не поможет.

Великий Дизраэли глубоко презирал толпу, но весьма внимательно изучал ее эмоциональный спрос. И преуспел в признании народа и истории. "Эмпирическая достоверность художественного образа приобретает ценность лишь в единстве с правдивым отражением социальной действительности"…

Безбожник Сфорца отлично вписался в текущую ситуацию. Он даже отчасти отразил ее диалектику.

Там, где есть прекрасная и наивная утопия, в зазеркалье всегда таится безобразная циничная антиутопия. Раздвоенность психики – вечный и уже потому внеморальный источник развития – создает узкий коридор из общественных приоритетов. Человек попадает в жернова: думай так, а делай иначе, еще хуже – чувствуй так, твори иначе, или, может быть, самое страшное – предчувствуй так, пророчествуй иначе.

Медленно и лениво разворачивается веками прессованный механизм традиции. Жизнь это жизнь, наука это наука, искусство это искусство. А переходы между ними противопоказаны. He смей витать в облаках, когда ты зарабатываешь, обеспечиваешь, потребляешь (Игнациус, "Альбом идиота"). He смей применять науку, да и искусство к жизни, действию, чувствам (Антиох, "Ворон"). Это не их прерогатива: мечтай в одном, живи в другом. He смей прогнозировать в науке. "Это уже астрология. Наука этим не занимается". He смей искать мысли в искусстве, препарировать и анализировать – вдруг вскроются потусторонние перепевы былых откровений.

"Вспомни обо мне, когда наступит Праздник, и зеленые звезды, шелестя, прольются над городом…"

Да не прольются они никогда над этим городом. Потому что их никто не заметит!

Сфорца отбирает у безмолвных романтиков осколки форм и сущностей и прилежно склеивает из них шедевры. Климов не в силах презирать Сфорца – может он лишь запутаться в собственной боли. Кто ж виноват, что имеющий фары в конце концов продаст их владельцу автомобиля, либо останутся они вечным нелепым украшением микрокосма, розовой елочной игрушкой, источником мазохизма создателя. Сотворил, но для кого?

Сфорца победил потому, что не стал гоняться за миражами. Он вышел в жизнь, обеспечил себе устойчивое существование, установил равновесие со средой, даже подвигнул ее на развитие. Все-таки, шедевр!

И есть лишь один неформальный прокол, которого не видит зачумленный отступничеством Климов.

Сфорца слишком приблизил искусство к жизни, из нее он взял методы и средства, вычеркнув недоговоренность пророчества и личностный фактор. Создав совершенное из кусочков, навсегда отчуждая свои работы от создателя и себя, он нарушил целостность и размыл грань реальности, оставшись вне судьбы, которую кропотливо творил.

Игнациус, бесцельно бродящий среди умирающих садов и каналов, тоже обречен.

Он – то недостающее чувство сопричастности, которое покинуло Сфорца. Он – утопия, незадачливый Ланцелот на час, никому ничего не доказавший, провалившийся в вечность собственных предчувствий.

"- Любите ли вы ее, сударь? И готовы на великие жертвы?

– Да,- сказал Игнациус".

Сфорца усердно производит во имя конкретных, непризрачных, благородных целей.

Один вне жизни – на том и погибает. Другой вне мечты, и в том ущербен, и однажды умрет в недоумении, не поняв: за что меня так?

"„Люблю" – голый сквозняк ветвей, „никогда не расстанемся"- последние скрюченные листья, „не спрашивай меня" – Исаакий в сугробах, „давай забудем" – черное шуршание на Неве". Кто знает, что отдал бы Сфорца за это сомнительное счастье?

Игнациус отдал жизнь.

III

"Все, что имеется: жар сквозняка.

Звезды и cop. Лопухи и эпохи.

Плаха собора. Град страха.

И крохи Веры, иссохшей неведомо как…"