22 января – на следующий день после того, как Геббельс срежиссировал сталинградскую трагедию, призвав соотечественников к тотальной войне, – 6-я армия получила приказ Гитлера, предопределивший ее гибель. «О капитуляции не может быть и речи. Войска должны сражаться до конца. По возможности соберите части, сохранившие боеспособность, на меньшей территории и удерживайте “крепость”. Ваши мужество и стойкость дали нам возможность создать новый фронт и перейти в контрнаступление. Таким образом, 6-я армия выполнила свое историческое предназначение в этот величайший период истории Германии».[907]

Глава 22

«Немецкий фельдмаршал не совершит самоубийство маникюрными ножницами!»

Каждый раз, когда прилетали самолеты люфтваффе, немцы с тоской поднимали взгляд вверх и смотрели им вслед до тех пор, пока крошечные точки не исчезали вдали. «С тяжелым сердцем, – написал один солдат, – мы глядели на свои самолеты и думали о том, как было бы здорово улететь, вырваться из преисподней, в которой нас бросили».[908] После захвата рано утром 22 января аэродрома в Гумраке самолеты стали садиться в Сталинградском, но взлетно-посадочная полоса там была очень короткой. Приземлиться на ней могли далеко не все машины, и вообще рейсов стало очень немного. Воздушный мост рухнул, а вместе с ним и последняя надежда на спасение для тех, кто остался в «котле».

Теперь окруженная группировка получала лишь «бомбы снабжения» – контейнеры, сброшенные на парашютах. Несмотря на многочисленные просьбы командования 6-й армии использовать красные парашюты, люфтваффе по-прежнему продолжало сбрасывать грузы на белых.[909] Все чаще контейнеры падали не туда, куда нужно, поскольку опознавательных полотнищ во многих частях не осталось, а радиосвязь 8-го воздушного корпуса со штабом 6-й армии была потеряна еще 24 января. По предложению Хубе немецким солдатам в развалинах Сталинграда предписывалось при звуках авиационных двигателей ложиться на снег в форме креста, показывая тем самым: «Мы здесь».[910] Кроме того, они должны были пускать в небо сигнальные ракеты определенного цвета, предупреждая летчиков, однако русские тотчас начинали делать то же самое, сбивая пилотов с толку. И все это в темноте и в условиях плохой видимости… Сильный ветер относил контейнеры через линию фронта, которая менялась чуть ли не ежечасно. Грузы часто попадали в руки тех, кому они вовсе не предназначались. Отчаявшиеся немецкие солдаты пытались подобрать контейнеры, упавшие на «ничьей» земле, и становились легкой добычей для русских снайперов. В самом Сталинграде голодные немцы стали устраивать засады на солдат противника только ради того, чтобы забрать у них вещмешки с хлебом.

Хуже всего после потери Гумрака пришлось раненым, для которых не оказалось места в самолетах. «Обессиленные, мы тащились к развалинам города, – рассказывал впоследствии один из оставшихся в живых, – ползли на четвереньках, словно дикие животные, в надежде найти там хоть какую-нибудь помощь».[911]

Условия в госпиталях, наспех организованных в Сталинграде, были еще хуже, чем в Гумраке. Около 20 000 раненых разместились в подвалах под развалинами зданий, а к этой цифре еще нужно добавить больных и обмороженных, так что общее число, вполне вероятно, доходило до 40 000 человек. 600 тяжелораненых лежали в здании разрушенного сталинградского театра, где не было ни света, ни воды. «Стоны, просьбы о помощи и молитвы смешивались с грохотом артобстрелов, – свидетельствует врач 60-й мотопехотной дивизии. – В нашем госпитале был ужасающий смрад – пахло дымом, кровью и гниющей плотью».[912] Бинтов и лекарств почти не осталось.