Читаем Сталинград полностью

29 января, в канун десятой годовщины прихода Гитлера к власти, из штаба 6-й армии в разрушенном подвале в Берлин ушла поздравительная телеграмма.

Эта телеграмма, в данных обстоятельствах не просто нелепая, судя по всему, была составлена и отправлена генералом Шмидтом. Чувствуется его стиль. Паулюс, потрясенный всем случившимся, полностью деморализованный и к тому же жестоко мучимый дизентерией, вряд ли бы даже одобрительно кивнул, услышав этот текст. Гроскурт недаром незадолго до того написал в письме брату: «Паулюс находится в состоянии полного физического и морального упадка».[922]

30 января, в годовщину прихода нацистов к власти, Геринг в своем радиообращении к немецкому народу сравнил 6-ю армию с 300 спартанцами, остановившими персов у Фермопил. В Сталинграде его тоже слушали, и многие посчитали все сказанное рейхсминистром оскорблением. И то обстоятельство, что погребальную речь по ним[923] произносит именно Геринг, вызвало гнев. Раненые, лежащие в подвалах сталинградского театра, узнали голос с первых слов. «Сделайте погромче!» – кричали одни. «Выключите немедленно!»[924] – орали другие и проклинали Геринга. Закончилось радиообращение Пятой симфонией Брукнера. Некоторые офицеры горько шутили, что сравнение с самоубийством евреев в Масаде[925] было бы более верным. Они даже не догадывались, насколько правы. Гитлер действительно рассчитывал на массовые самоубийства в 6-й армии, в первую очередь всех старших офицеров.

Обращение самого фюрера в тот же день зачитал Геббельс, но позже – помешал налет английских бомбардировщиков. О Сталинграде, этой катастрофе, омрачившей столь светлый праздник, была сказана всего одна фраза: «Героическая борьба наших солдат на Волге должна стать примером тем, кто все свои силы отдает борьбе за будущее нашего народа, за свободу Германии, а в более широком смысле – всей Европы».[926] Впервые с начала войны на востоке Гитлер упомянул, пусть косвенно, о возможности поражения немецкой армии.

На следующий день фюрер присвоил четырем генералам, в том числе Паулюсу, звание фельдмаршала. Это было самое крупное производство в высшие армейские чины со времени победы над Францией. Когда пришла телеграмма с сообщением о том, что он теперь генерал-фельдмаршал, Паулюс понял, что ему протягивают чашу с ядом. На последнем совещании высшего командования 6-й армии он сказал генералу Пфефферу: «Я не собираюсь стреляться ради этого ефрейтора!»[927] Другой генерал сообщил на допросе в НКВД, что Паулюс воскликнул: «Это похоже на приглашение пустить себе пулю в лоб, но я не окажу ему такую любезность!»[928] Дело в том, что Паулюс отрицательно относился к самой идее самоубийства. Узнав о том, что кое-кто из офицеров предпочитает «покончить с собой, как подобает солдату» – встать на бруствере и ждать, когда тебя убьет враг, – он отдал приказ, категорически запрещающий подобную практику.

Разумеется, Гитлер не собирался жалеть о чьих-то жизнях. Ему нужно было создать еще один яркий миф. Очевидно, он надеялся на то, что высшие военачальники последуют примеру адмирала Лютьенса, командира линкора «Бисмарк», который в мае 1941 года атаковали и повредили английские торпедоносцы. Вне всяких сомнений, надежды фюрера на такой исход событий после известий о смерти генералов фон Хартманна и Штемпеля окрепли.

Южная часть «котла» стремительно и неумолимо сжималась. Все ждали худшего. К 30 января советские войска продвинулись к самому центру города. В подвалах, где укрывалась от холода и артобстрелов основная масса немецких солдат, царило отчаяние. В здании бывшего управления НКВД сквозь разрушенную крышу просматривалось зимнее небо. Каменный пол был усеян кусками битого кирпича, из обвалившихся перекрытий торчала искореженная арматура. Белый флаг с красным крестом у входа привел в бешенство одного офицера-пехотинца, увидевшего в нем знак капитуляции.