Читаем Сталин полностью

Д. Бедный обратился за разъяснениями к Сталину и получил от него настоящую отповедь, в которой было сказано, что история рабочего класса России «вселяет (и не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса»²¹³.

С этого момента становилось понятно, что Сталин хочет опираться не только на коммунистическую идеологию. Ему понадобилась вся русская история. Еще раньше, в январе 1930 года Сталин отменил предложенный комиссией под руководством Луначарского перевод русского языка на латинский алфавит (кириллицу эта комиссия объявила «пережитком классовой графики XVIII–XIX веков»).

Продолжая эту тему, следует вспомнить, что в марте 1930 года к правительству СССР обратился писатель Булгаков с просьбой выпустить его за границу или предоставить ему работу, ибо «в данный момент — нищета, улица, гибель». В конце апреля по поводу обращения Булгакова вышло постановление Политбюро, в котором Молотову было поручено «дать указание» Ф. Я. Кону, заведующему сектором искусств Наркомата просвещения. Неожиданно Сталин сам позвонил писателю, не надеясь, видно, на аппарат. Он предложил Булгакову подать заявление о приеме на работу во МХАТ и сказал о желательности личной встречи. Вскоре писатель стал ассистентом режиссера Художественного театра, куда его раньше не брали. Что касается встречи, то она не состоялась. Возможно, Сталин адресовал слова о встрече вовсе не автору «Дней Турбиных», а своему аппарату, чтобы тот не дал Булгакова на съедение неистовым «пролетарским критикам».

В целом истории с обоими писателями показывали, что Сталин всегда держал в уме обращение к традиционной русской культуре, что по мере приближения к войне стало выражаться все отчетливее. Не будет преувеличением сказать, что в его арсенале могли мирно уживаться Петр Великий, Ленин, методы Коминтерна с идеей «мировой революции», приверженность к классической культуре. Когда требовалось, он брал то, что было нужно, и повергал оппонентов.

После XVI съезда Сталина занимали многие заботы, в числе которых выделялись хлебная проблема (получение государством зерна у колхозов и выгодный его экспорт), а также вопросы безопасности. Опасался ли он заговора военных? Не похоже. Если бы опасался, то не уехал бы после съезда на Кавказ, оставив на хозяйстве Молотова.

Восемнадцатого августа 1930 года был арестован соратник и близкий друг М. Н. Тухачевского Н. Е. Какурин, бывший начальник штаба Западного фронта во время советско-польской войны и командующий сводной кавалерийской группой при подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине. Поначалу следствием было установлено, что любовница Какурина, красавица цыганка Мелехова-Морозова имеет связи с западными спецслужбами, у нее часто проходили вечеринки, на которых присутствовали многие военные. На допросе Какурин признал, что его симпатии «теоретически склонялись к правому уклону».

Хотя подозрение по поводу контактов с зарубежными агентами в ходе следствия отпало, дальнейшие допросы Какурина раскрыли более тревожную картину. Он показал, что Тухачевский при обсуждении политической ситуации говорил о возможном военном перевороте и установлении военной диктатуры, а в отношении лидера страны высказывался так: «Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого товарища Сталина».

Получив это признание, следствие стало искать улики против Тухачевского, и Какурин сделал следующее заявление: «Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности»²¹⁴.

Десятого сентября председатель ОГПУ Менжинский сообщил Сталину: «Арестовывать участников группировки поодиночке — рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро, и последнее решение представляет известный риск»²¹⁵.

Сталин отреагировал не сразу, что подтверждает отсутствие у него признаков неуверенности и паники.