– Правильно понял, у тебя еще все впереди. Слушай, compadre, я так понимаю, к мамочке под крылышко тебе неохота?

Я сумел кивнуть в знак согласия.

– Вот что, живи у меня. За квартиру пополам будем платить, как сможешь. Пока в долг.

Утвердительно киваю еще раз.

– Что здесь с работой? – Пересохшее горло скрипело как несмазанная телега.

– Совсем pendejo? Тебе вчера говорили – устраиваешься курьером в любой магазин, и на еду тебе хватит. А там будет видно.

После скромного завтрака (чай из несвежего пакетика и черствый батон с маслом) Мигель лег досыпать. А я – сел искать вакансии на высокую должность мальчика на побегушках…

* * *

Через пару недель в Двадцатке я сносно торговался, а через пару месяцев – мог прочитать объявление и с горем пополам объясниться на дикой мешанине арабского и французского. Серая куртка, низко надвинутая кепка и рыжая щетина, превращавшаяся в бороду, – так на меня перестали обращать внимание. То ли я стал походить на какого-нибудь иранца, то ли просто не представлял интереса, как никчемная деталь пейзажа. Меня устраивало и то и другое.

* * *

Вот я и на месте. Осталось отдать последний заказ и идти домой, благо здесь совсем недалеко. Четвертый этаж, вторая дверь от лестницы, ноутбук и гарнитура Zelix. Получатель не указан.

– Ассаляму алейкум! – открывает мне дверь усатый араб.

– Ва-алейкум, <вот ваш заказ>.

– <Заноси>.

– <Распишитесь здесь и здесь. Дополнительное вознаграждение – на ваше усмотрение>.

– Над произношением работать не пробовал? – Араб сказал это по-русски, протянув ладонь размером с лопату. – Сан Саныч.

– К-курт.

– Да ты заходи, присаживайся. Чаю будешь?

За чаем я рассказал ему о своих нехитрых приключениях. Тот слушал, иногда спрашивая и кивая головой, как будто с чем-то сверяясь.

Когда я закончил, мой собеседник, решившись, взял быка за рога:

– Домой возвращаться собираешься?

– К родителям в Германию?

– Домой, в Союз.

– Что я буду там делать?

– А здесь ты что делаешь?

– Как видите, курьерствую. На еду хватает.

– Вот и будешь курьером. Красной чумой торговать. Вразнос.

В европейских новостях, официальных и не очень, советских журналистов так и называли, чумными крысами. Циничными, трусливыми и беспринципными догматиками, ненавидящими тех, кому незадорого наняты прислуживать. Мечтающими хоть тушкой, хоть чучелком, хоть индусом-уборщиком, но устроиться в русскую службу BBC, к настоящим мастерам.

Весь вид моего собеседника настолько не вязался с этим образом, что я, не сдержавшись, прыснул со смеху. Глядя на метаморфозы моего лица, расхохотался и Сан Саныч.

Отсмеявшись, он протянул мне визитку с надписью «Центр экстремальной журналистики», дав понять, что разговор окончен.

Свежее мясо

22.08.37

Аварийная сирена не просто воет – она продирает до самых костей. От нее хочется бежать хоть на край света, не разбирая дороги. Ее вой перекрывает только рев старшины-инструктора, что желает нам доброго утра и анальных кар посредством ствола от КПС, если мы, упаси боже, снова затормозим. Я выбегаю из казармы последним: остальное наше воинство уже построилось неровной шеренгой прямо во дворе: три отделения, по 11 человек в каждом. Учебная группа 3271, будущее русской военной журналистики, а пока – команда бабуинов, упоротые упыри и просто мясо. Свежее пушечное мясо.

Мы получаем на складе наши броники и автоматы: до огневой подготовки еще недели три, так что нам выдают допотопные АК со снятыми бойками. Бежим в лес, к бывшей лыжной трассе: сегодня в утреннем меню пять километров по холмам и оврагам. Солнце начинает припекать, разгоняя туман: через полчаса в ЭСКАРПе будет жарко, словно в бане.

– Запевай!

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступа-а-ет!

Сорока, сидевшая на ветке, срывается и улетает, испугавшись наших нестройных воплей.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не жела-а-ет!

Я подтягиваю, путаясь в словах. К концу песни мы как раз выходим на трассу. Из головы постепенно исчезают все мысли, остается только чувство ватных ног да автомат бьет прикладом по заднице, не давая отрубиться окончательно.

Красная пыль

16.09.40