Читаем Срывайте маски! полностью

На западных территориях, по мнению многих, немцы-оккупанты способствовали антисемитизму своим примером (хотя иногда бывало и обратное)[266]. Но главным питомником антисемитизма во время войны представляется советская армия, откуда демобилизованные солдаты потом разносили его по всему Советскому Союзу Антисемитизм военного времени в особенности сосредоточивался на тезисе о нежелании евреев служить в армии (давно укоренившийся элемент стереотипного представления о евреях в России, о котором нам напоминает и выражение «сын турецко-подданного» у Ильфа и Петрова) и являлся частью более широкого дискурса о привилегированном положении евреев и отсутствии у них патриотизма^{668}. На фронте евреев не было, писал анонимный автор в «Правду» в 1953 г.; евреи первыми покинули Москву, когда немцы подошли к ней в 1941 г. (имеется в виду — из трусости), и первыми вернулись, когда победа советских войск уже не оставляла сомнений (здесь подразумевается стремление воспользоваться моментом, в том числе чтобы занять квартиры, разведать, где хранятся товарные запасы, устроиться на хорошие места и т. д.)^{669}. «Я всю войну был в окопах, — сказал один куйбышевский рабочий, — видел много национальностей с собой рядом, но евреев не видел. Они не защищали наше отечество, они бегли на Восток, а мы, русские, шли на Запад»^{670}.

Официальный антисемитизм представлял собой более двусмысленное явление. С одной стороны, национальная политика режима, в основе которой лежал принцип равенства всех национальностей и народностей, запрещала дискриминацию по национальному и этническому признаку, в том числе (и часто в особенности) антисемитизм. Это оставалось в силе и в конце сталинской эпохи. В 1946 г. официальный идеологический печатный орган партии «Большевик» объявил антисемитизм «пережитком расового шовинизма», сославшись (без точного указания источника) на слова, якобы принадлежащие Сталину: «…Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма»^{671}. Комиссия партийного контроля действительно продолжала выносить порицания коммунистам, обвинявшим всех евреев за прегрешения отдельных представителей этой национальности, в то самое время (начало 1950-х гг.), когда официальный антиеврейский курс подразумевал, что именно так они и должны поступать^{672}.[267] Даже во время вспышки антисемитизма в связи с «делом врачей» в 1953 г., явно спровоцированной действиями власти, местные партийные работники пытались остановить тех, кто «смешивает группу предателей с народом», напоминая им, что советская национальная политика направлена против антисемитизма^{673}.

Официальный антисемитизм всегда выражался косвенным образом, никогда не принимая форму прямых утверждений о вреде или неполноценности евреев и о том, что еврейская национальность как таковая уже дает основания для подозрений. С другой стороны, действия режима в недавнем прошлом (например, депортация «народов-предателей» во время войны) очевидно противоречили этой принципиальной позиции неприятия этнической дискриминации, так же как и ряд политических решений касательно евреев, принятых в 1940-е гг. Сразу после войны главными мишенями официального квазиантисемитизма стали Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), который был создан в 1942 г. как отделение Совинформбюро и представлял собой некую аномалию, учитывая нетерпимость режима к любым объединениям частного характера начиная с 1920-х гг., а также различные еврейские культурные учреждения и группы еврейской интеллигенции. В ноябре 1948 г. был упразднен ЕАК, в феврале 1949 г. — распущены еврейские писательские организации и закрыты еврейские театры^{674}. Весной и летом 1952 г. прошел закрытый судебный процесс над руководителями ЕАК, закончившийся вынесением тринадцати смертных приговоров по 58-й статье Уголовного кодекса, за преступления против государства^{675}.