Пошевеливайтесь, Миггс! Хотел бы уточнить, нуждается ли ваша линия талии в корректировке со времени прошлого визита, милорд». У его талии давно нет линии. Там только плоть. Он раздобрел до буффонадных пропорций и понимает, что вступает ныне в мутные воды ухудшающегося здоровья. Пока он спускается по лестнице, предки наблюдают за ним из витиеватых золоченых рам. Ни один не улыбается, видимо, они огорчены, что этот жирный идиот стал хозяином родового имения и четыреста лет бережной селекции отправились коту под хвост. Но какое ему дело? Ему нужен завтрак, его ням-ням. Инфантилен он во всем. Когда он ест, пища стекает у него по подбородку, и краем сознания лорд удивляется, почему нянька не спешит утереть ему ротик. Он входит в столовую и усаживается, массивные ягодицы едва протискиваются между подлокотников хэпплуайтовского кресла работы восемнадцатого века, которое скрипит под его тушей. Он берет белую льняную салфетку, разворачивает и закладывает за воротник под подбородок, а вернее, подбородки, ведь у него их двойной набор — стандартный комплект для хорошо откормленного английского джентльмена. Его ждет «Таймс», но он не спешит открывать газету прямо сейчас. Ну зачем ему приобщаться к дурным новостям со всего света, ежедневному перечислению свидетельств всеобщей депрессии, дезориентации и упадка, когда у него своих забот хватает? Он глух к пронзительным, пророческим голосам, возвещающим о росте исламского фундаментализма и падении фунта. Дом его детства, его поместье, в опасности — оно может не дотянуть до конца месяца. Таковы мысли, что назойливо вторгаются в его ум и занимают его. И далее в том же духе еще четыреста двадцать страниц. Каюсь, после первой главы я стала читать по диагонали, выхватывая из текста случайные предложения. Роман претендовал на сатиру, гротескную фэнтези о британской аристократии. Сюжет, если таковой имелся, вращался вокруг банкротства лорда Трампа и его попыток спасти разваливающийся родовой дом, превратив его в объект туризма. Для этого он сочинил ему фальшивую историю, изобрел привидение и населил земли поместья престарелыми и по большей части смирными животными из местного зоопарка. Скольжение в названии намекало на опасные виражи в развитии придуманного лордом авантюрного предприятия, хотя одновременно намекало, довольно прозрачно, на состояние нации. Это становилось заметно с приездом первых посетителей: «дамочки в пухлых нейлоновых куртках, жирные, уродливые, визгливые бабы с желтыми от никотина ногтями, тупоголовыми сынками с проводами в ушах и в брендовых трусах, выглядывающих из-под сползающих, несуразно сидящих джинсов». К этим персонажам автор относился с не меньшим презрением, чем к самому Трампу.

«Скольжение» обеспокоило меня по совокупности причин. Как мог человек, сочинивший девять высоко востребованных и живых романов, серию про Аттикуса Пюнда, взяться за вещь, полную в конечном итоге такой ненависти? Это все равно как если бы Энид Блайтон промышляла в свободное от сочинения детских книжек время порнографическими рассказами. Стиль был мучительно неоригинальным, напомнив мне другого писателя, но в тот момент я не бралась определить, кого именно. Для меня было очевидно, что Конвею с натугой давалось каждое предложение, каждая нелепая метафора. Самое скверное, что это не был ранний труд, писанина юноши, только обретающего свой голос. На время указывало упоминание на исламский фундаментализм. Алан сочинил текст недавно и в прощальном своем письме просил

Чарльза дать книге второй шанс. Она имела для него значение. Отражал ли роман его взгляд на мир? Неужели он действительно считал его хоть чего-то стоящим?

Мне плохо спалось той ночью. Я привычна к скверной писанине. Через меня прошла куча романов, не имеющих ни единого шанса быть опубликованными. Но Алана Конвея я знала одиннадцать лет — или думала, что знала, — и никак не могла поверить, что он смог породить четыреста двадцать страниц этой фигни. Пока я лежала в темноте, у меня возникало ощущение, будто Алан нашептывает мне что-то, чего я категорически не желаю слушать.

Орфорд, Суффолк