Читаем Солдат императора полностью

Холодное февральское солнце еще не взошло. Небеса были покрыты низкими тучами, которые словно раздумывали, а не посыпать ли пейзаж снежком. Безветрие лишь немного облегчало хрусткий утренний заморозок, укрывший всю округу глубокой, гулкой тишиной. Каждый шаг, каждый всхрап неразумного коня звонко разносились, как казалось, на многие мили. Иллюзия, конечно, но иллюзия пугающая.

Четверо людей в темных суконных плащах с надвинутыми на лица капюшонами, что воровато крались вдоль парковой стены, производили впечатление основательно напуганных. Они поминутно останавливались и заглядывали через невысокую каменную преграду, которая в более спокойные времена охраняла охотничий заповедник от браконьеров. Изредка они нарушали молчание, перебрасываясь неслышимыми словами, только придвинув головы вплотную. Да еще позволяли себе подышать на озябшие руки. Нетрудно догадаться даже неискушенному наблюдателю, что намерения у них были далеки от благостных.

Таким манером вся маленькая группа, назовем ее по-военному отрядом, прошла около мили, после чего темные фигуры присели под стеной и стали чего-то дожидаться. Чего-то? Скорее, кого-то, ибо спустя самое малое время через ограду с той стороны тихо и ловко перемахнули еще двое, которые тут же принялись втолковывать остальным нечто важное.

– Спят. Как есть спят. Полный бонсуар[61].

– Часовые? Наблюдатели? Разъезды? – раздался свистящий шепот одного из отряда, видимо, старшего.

– Никого.

– Точно?

– Мамой клянусь. Никого. Посты только на северной стороне. И в самом лагере.

Старший проворчал себе под нос что-то вроде: «Ну если кого проворонили, головы откручу», после чего повелительно взмахнул рукой и добавил для ясности:

– Веди! Быстро!

Пришелец, столь сноровисто преодолевший стену, хотел было спросить: «Сюда вести?», но прочел в глазах старшего такой недвусмысленный матерный ответ, что счел за лучшее без лишних слов раствориться в темноте.

– Вот овцы, – думал про себя старший, глядя, как густой утренний сумрак сомкнул невидимые крылья за спиной его подопечного. – Бар-р-раны. Ни черта сами не могут. За каждым ходить и подтирать, потому что если обосрутся, а они обязательно обосрутся без пригляда, начальство снимет голову именно с него. Сначала оттрахает во все дыры, а потом снимет. Фрундсберг – мужик резкий.

– Слышь, Рихард, а нам-то как быть? – прервал его невеселые думы даже не шепот – свист на грани слышимости.

– Заткнуться и сидеть на жопе ровно! – так же тихо, но совершенно непререкаемо отрезал тот.

– Так жопе-то холодно!

– Твою мать! – Рихард ухватил болтуна за край капюшона и подтянул к себе. – Еще хоть пикнешь, и я тебя приколю, понял? Лош-ш-шак геморройный. – С этими словами он с силой шваркнул подчиненного затылком об стену. Видимо, для понимания.

Понимание воцарилось абсолютное, соперничающее даже с божественной тишиной февральской заутрени.

– Katzendrek[62], с кем приходится служить, – подумал Рихард Попиус – ни много ни мало лейтенант роты мушкетеров, лично возглавивший разведку. Шайсе, дорогие камрады. Шайсе. При работе с человеческим материалом часто попадается полный шлак. И что печально, чем дальше, тем больше.

Рихард Попиус – исправный служака, тянувший трудную лямку наемника уже второй десяток лет, умел ценить послушание и дисциплину. Оно, конечно, можно и погулять, особенно когда дело сделано, а в кошельке весело и серебристо звенит. Но чтобы вот так на службе, да еще на задании препираться с командиром… В голове не укладывалось.

Надо сказать, что в голове у него вообще укладывалось немного. Кругозор его ограничивался безупречными ружейными приемами, искусной маршировкой в строю и отличной стрельбой с одной стороны, кабаком и борделем – с другой. Любимыми словами, помимо обязательных «шайсе, катцендрек», были «Смирно! Ма-а-а-лчать! Марш!», а также «Слушаюсь! Так точно! Отставить!» При помощи этого немудреного вокабуляра он ухитрялся образцово нести службу, образцово командовать ротой, образцово разбираться с жизненными неурядицами. Боялся он только профоса и оберста Георга фон Фрундсберга. Трепетал только перед полковым знаменем и словом «служба».

А вот теперь этот идеальный солдат тосковал по былым временам, когда ландскнехт на войне слова поперек командира сказать не смел, не то что теперь, когда в войска набралось столько отбросов и всяческой шелупони. Если в тяжелой пехоте еще наблюдался определенный порядок, то в стрелки нынче набирали любое дерьмо. Страшно подумать, даже французов и итальяшек, которые, как известно, умеют только жрать и трахаться.

Между тем даже исполнительная задница Рихарда Попиуса начала подмерзать вполне ощутимо, так что он невольно задумался, а где же, черт возьми, все? И не обосрался ли все-таки его солдат и не привел ли «всех» куда-нибудь не туда? К счастью, Господь обделил его фантазией, так что муками ожидания он терзался слабо.

Герр Попиус как раз начал размышлять над тем, что он сделает с тем недоноском, если он облажается, когда сумрак шевельнулся, а тишина подалась под напором топота нескольких сотен башмаков.