Читаем Солдат императора полностью

Дипломаты были у всех на виду, ему же предписывалось провести негласное расследование. Дорожки Франции и Венеции неуклонно расходились. Необходимо было точно знать, что кривая тропка политики вывезет республику к воротам империи, а для этого нужна была информация. Много информации.

Райсснеру требовался помощник, а также, возможно, телохранитель, и выбор пал на меня, что было чрезвычайно с его стороны любезно. Ваш скромный повествователь нежданно оказался на должности фельдфебеля, каковую честь заслужил после Бикокка и взятия Генуи. Солдаты моего фанляйна вынесли представление, а общий полковой сход его утвердил, и пожалуйте – я уже командир, хоть и невеликий.

На меня тут же свалилось множество разнообразных и очень утомительных обязанностей. Почти месяц я мрачно охреневал от караулов, учений и прочих радостей маленького начальника, когда Адам вытащил меня из этой болотины. Ехать ему с кем-то было надо, а образованных людей вокруг раз-два и обчелся.

Миссия деликатная, нужен не просто боец. Хороших рубак вокруг хватало с избытком, но были они в большинстве очень недалекими людьми. Н-да, все-таки в классическом образовании, пусть и неоконченном, есть свои преимущества. Даже на войне.

И вот, вывернувшись из солдатской лямки, я превратился в имперского шпиона – или разведчика, называйте как хотите. Официально я был прикомандирован к интендантской роте, ну а суть настоящего задания обрисована выше. Собственно обязанностей никаких, только присматривать, чтобы Райсснера не пристукнули ненароком в какой-нибудь подворотне. Жалованье капает, причем повышенное, а мне досталась отличная возможность выполнить мою главную работу. Я же наблюдатель, а задание наше именно в наблюдении и состояло. Удача! Настоящая солдатская удача.

Вступление к дневнику, пожалуй, можно считать оконченным, и я перехожу к нормальным подневным записям…»

Из дневника Адама Райсснера:

О Фатерлянде

Бедная моя Германия! Сегодня дошли вести о разгроме крестьянского войска под Мемингеном. Сколько же христианской крови должно еще пролиться, чтобы на эту несчастную землю снизошел мир и Божье благословение?

О моем почтенном спутнике и друге Пауле Гульди, мещанине

Нельзя не написать несколько слов о спутнике моем Пауле Гульди. Все еще не знаю, верно ли поступил я, взяв его с собой для совершения этого важного и в высшей степени непростого задания?

Человек он, безо всяких сомнений, достойный и храбрый. До сих пор вспоминаю, как он орудовал спадоном при Бикокка! Зрелище было столь прекрасно, что я поневоле возрадовался, что он воюет на нашей стороне. Есть, однако, в нем ряд странностей. Он умен и превосходно образован.

Глубина знаний его меня поражала еще во время бесед наших от мюнхенского лагеря до Италии. Где мог простой саксонский мещанин получить такое прекрасное образование? Особенно если принимать во внимание его неоднократные заверения, что ни один из знаменитых университетов не является его alma mater. Расспросы более подробные в нашем кругу неприличны, так что раб Божий Адам пребывает в частичном неведении относительно биографии своего товарища.

Это первая странная черта.

При своем уме и эрудиции Пауль иногда поражает полным бессилием в самых простых делах, с нашей обыденной жизнью связанных. Казалось, час назад он открывал мне воззрения свои на тонкости небесной механики и устройство Вселенной, которые сделали бы честь почтенному доктору Галилею, а потом выяснилось, что он не знает, что такое райхсталер и почему серебряная монета называется гульдинером.

Право, даже какой-нибудь престарелый профессор Сорбонны более находчив, чем мой спутник, и не столь наивен в житейских вопросах.

Однажды я даже воскликнул в великом смятении: “Господи, Пауль, а не с Луны ли ты к нам свалился?!”, чем вызвал долгий и безудержный смех сказанного Пауля, ничем не объяснимый, на мой взгляд. Это вторая странность.

Пауль Гульди двадцати лет от роду. Не самый юный возраст для солдата, мне казалось, что в такие годы горячность молодости должна бы начать уступать место рассудительной хладности, свойственной зрелым мужам. Но спутник мой совершенно беззаботен. Вижу, что он склонен относиться к путешествию нашему как к некоему разряду рыцарского подвига или приключения, будто он начитался древних “chanson de geste” о деяниях короля Артура и его выдуманных рыцарей Круглого стола и тому подобной вредоносной чепухи.