Читаем Солдат императора полностью

Не так страшен черт. Если пехота не из робких и дисциплинированна, воевать можно. Во-первых, конная лава не в состоянии обеспечить сплошное поражение на единице площади – банально из-за разряженного построения. Во-вторых, та же редкость построения не позволяет вести прицельный огонь всей атакующей коннице. В любом случае задние шеренги не видят, куда стреляют, а то и находятся достаточно далеко, чтобы примитивное их оружие полностью теряло эффективность. В-третьих, промахнуться по целой баталии, конечно, невозможно, но навесная стрельба поражает головы и плечи, надежно прикрытые шлемами и горжетами, которые не по зубам даже лучшим бронебойным стрелам на такой дистанции. В-пятых, поближе легкая конница не суется или суется ненадолго, ведь пять шеренг мушкетеров – достаточно острый соус, чтобы отбить вкус их атаке. Главное, держать строй и не бежать. Как только побежал – пиши пропало. От стремительных всадников не уйти. Все вместе с разгона они легко покромсают любую тяжелую пехоту в любом количестве, ни доспехи не спасут, ни пики с алебардами.

Короче говоря, за десять минут обстрела полк потерял убитыми, ха-ха-ха, одиннадцать человек, и то почти всех, пока не успели построиться. И раненых чертова дюжина. Большинство – легкие, без потери боеспособности.

Чужих тел мы собрали с земли три дюжины, почти все со следами пуль. Кто-то поломался при падении с коней. Двоих порвало ядрами – пушки успели сделать несколько залпов. Плюс еще восьмерых порубали во время контратаки нашей конницы. Итого одиннадцать против сорока четырех. Неплохой размен, я считаю.

Полезный опыт. Тогда стало совершенно ясно, что серьезную угрозу могут представлять лишь собственно турецкие войска: спахи и, конечно, янычары. И очень хорошо, потому как разведка доносила, что в районе Туниса концентрируется черная туча наемной местной конницы. Не менее тридцати пяти тысяч. Загибают, скорее всего, но число внушает уважение в любом случае. Если бы с ними надо было серьезно считаться, то поход можно было смело сворачивать. У нас вся сухопутная армия двадцать три тысячи плюс пять тысяч десанта испанской пехоты на кораблях. Ловить нечего. А так – нормально, повоюем.

Армия шла на восток. Все время было поглощено рутиной обязанностей. Механическая работа: подъем, марш, дежурство на походе, привал, опять марш, ночевка, часовые, пароли-отзывы, подъем, марш. Голову подключать к этим увлекательным занятиям не требовалось. Голова была занята другим. Я непрерывно думал о Заре и о своем обещании вернуться. И о том, что она ответила.

Такие мысли неминуемо приводили к неразрывно сплетенному с нашей судьбой человеку. Догадаетесь сами или подсказать?

* * *

Пока мы плыли, пардон, шли по спокойному Средиземному морю, ровному, как стол, я очень близко сошелся с моим неожиданным противником и, ха-ха-ха, молочным братом доном Франциско де Овиллой.

Мы оказались на одном судне, запертые со всех сторон волнами. Деваться было некуда, в конце концов, более близких людей вокруг не нашлось, и мы стали дружить. Так бывает, когда люди пытаются убить друг друга. Возникает какая-то связь. Если повезло остаться в живых, связь никуда не пропадает. Есть шанс подружиться, а ведь нас не только потухшая вражда и смертельный поединок объединяли. Еще и память о Заре… не ведаю, что крепче.

Первые дни диалоги не отличались разнообразием и оживленностью.

– Доброе утро, – говорил я.

– Утро доброе, – говорил Франциско.

И все. Лучше б в морду дал – так обычно комментировал подобные разговоры Кабан. Вроде того, что чувства более ярко проявляются. Интереснее.

Потом я принялся подкалывать моего навязанного приятеля.

– Привет. Ты с утра похож на жопу. – Я сам выглядел немногим лучше, и ощущения были те еще, так как накануне мы всем воинским контингентом устроили на борту тихую, но очень вдумчивую попойку.

– Здорово, гад! – беззлобно приветствовал испанец. – Тебе никогда не говорили, что ты ужасно храпишь? Как с тобой женщины общаются?

– Это я только с перепою.

– А с перепою ты почти всегда!

Ну что же, это уже похоже на беседу если не друзей, то коллег по опасному ремеслу.

Постепенно испанец влился в коллектив, и я перестал на него крыситься. А он на меня. Де Овилла обладал невероятно выразительным взглядом и, так сказать, аурой. Если ты ему не нравился, вокруг создавалась настолько душная атмосфера, что мухи на лету дохли. Сей неприятный эффект, столь заметный поначалу, более не проявлялся.

Утро на корабле начиналось с дежурных взаимных упреков ритуального свойства.

– Ты опять храпел.

– А ты опять пердел.

– В Испании мыться не принято? От тебя воняет.

– А у тебя волосы в носу!

– Ну?

– А у меня на заднице. Давай свяжем?

И так далее. Если рядом оказывались бойцы, неизменно раздавалось громогласное бу-го-га, распугивавшее даже дельфинов. А они оказывались часто, я бойцов имею в виду, ибо куда на корабле спрячешься?