Читаем Солдат императора полностью

Размяться на ночь выходило, только когда она вольным ветром вырывалась из нашей райской клетки в неизвестном направлении. Как всегда, без единого слова или намека. Она прекрасно владела тремя языками (испанским, французским и итальянским, не считая классической латыни, – где только умудрилась?!), даже писать умела, но о записочках «милый-я-там-то-вернусь-тогда-то-что-купить-в-городе» даже речи не шло.

Возвращалась цыганская красавица в полном соответствии с исчезновением – неожиданно. Затрудняюсь сказать, что было приятнее: тягучий конфитюр ожидания или сладкая нуга воссоединения.

Может быть, поэтому каждый день с ней был как первый, он же и последний? То есть исполненный ответственности за каждую секунду вместе? Быть может. Зара умело вела корабль нашего счастья, хотя сомневаюсь, что она и на мгновение задумывалась над этим. Все у нее получалось как бы само собой, спонтанно и неизменно на сто процентов здорово.

Для меня одинаково дороги были минуты совместного молчания, редкие слова, которых за время нашей любви она не сказала и пяти сотен, ее спорая возня по хозяйству, ее тихий недолгий сон, когда доверчивая ее голова упокаивалась на плече вашего покорного слуги, а дыхание незаметно пробивалось через полуоткрытые медовые губы, ее стремительные пробуждения с трепетом длиннющих ресниц, кошачьим потягиванием и роскошной утренней любовью.

Долгие часы острого, мускусного исступления легко было заменить на минуты или даже секунды или растянуть на недели и месяцы – радости для нас не убавилось бы. Когда я смотрел на нее, все тело тут же стремилось к утехам: в постели, на столе, стуле, полу, сундуке, на траве или песке. Зара это отлично знала и никогда не спешила, всегда приходя беззвучно, внезапно, бессловесно.

Первый раз в моей вовсе не целебатной жизни острый финиш любовной игры уравнялся полностью с влажным марафоном разнообразных предварительностей. Собственно, марафон сейчас будет или короткий спринт, всегда выбирала Зара и только она. Как только темный, почти вычерненный солнцем до африканского эбена шелк ее кожи касался моей бледной северной оболочки, липкий финал немедленно и властно стучался в ворота и бился у самого выхода.

Но «властно» было раньше, теперь властно решала Зара. Иногда она выпускала наружу накопившееся едва заметной игрой ловкого своего язычка и полных губ, несколькими касаниями кошачьих лапок, которые часто выпускали коготки, или резким речитативом бедер. Несколько движений, и всё.

А иногда она купала мое естество в озере страсти часами, а может быть, и годами, я не уверен, в последний миг отдаляя извержение персонального моего Везувия. Как это получалось, не знаю. Наверное, на то она и ведьма? Самые дикие позиции, чуть не сказал «стойки» по фехтовальной привычке, и самые непристойные способы она с непостижимым искусством уравняла с миссионерским «мальчик сверху», когда мы и на миллиметр не двигались, но внутри Зара-затейница прокатывала волны такой плотности, что мне оставалось только стонать, подвывать и кусать губы, свои или ее.

Сколько же в ее стройном теле помещалось страсти! Было, правда, куда поместить, ведь чтобы поцеловать меня, она лишь немного поднимала лицо, а росту во мне шесть футов три дюйма, или, говоря сухим метрическим языком, метр восемьдесят восемь.

Как только доходило до дела, от тихой кошечки не оставалось и воспоминания, наружу вырывалась неукротимая пантера – настоящая Зарайда, какой она бывала разве что во время безумной скачки на коне. И еще безумной скачки на мне или подо мной.

«Беззвучно, тихо» и прочие термины, что прикреплены к ее портрету несколькими строками выше, отлетали со звоном. Она любила кричать и даже рычать низким грудным голосом. Ногти то и дело впивались в мою спину, мою грудь, мои бедра или полосовали их безжалостно, даря боль и даря наслаждение. Крупные белые зубы смыкались на моей шее, плече, подбородке и вообще где попало, так что утренние появления в лагере часто вызывали смех и подколки товарищей. Завистливые от корней до ветвей.

Зара билась и извивалась в моих руках, успевая яростно кончить по три, пять, десять раз, пока я старался один-единственный, правда, последний раз она всегда без исключений совмещала с моим. Как я говорил, бывала она и внешне недвижимой, и внезапно аккуратной, но настоящая любовь любимой Зарайды – необузданная амазонка, бившая пятками в мои бедра и зад, заставляя вонзаться в нее все глубже и быстрее, до хруста сжимавшая мои бока, властно помещавшая императив острого крупного соска в мой жаждущий рот, непререкаемо склонявшая к покорности мое лицо у сладкого портала между крепких бедер, выгибавшаяся вольтовой дугой в острые моменты и разрешавшая обсуждаемый вопрос так бурно, что я то и дело оказывался вытолкнут наружу неодолимой силой сокращения всего и вся.