Нет, не стоит делать из Сократа сторонника демократии, хотя бы даже и умеренного сторонника умеренной демократии. хотя так достаточно часто поступают^{187}, ссылаясь, в частности, на то, что философ не призывал к свержению демократического строя. Да, действительно не призывал и в заговорах с целью государственного переворота не участвовал. Он ведь был мыслителем, а не политиком. Но достаточно ли этого для того, чтобы записывать его в приверженцы народовластия? Вряд ли.

Как раз афинский демос очень хорошо понимал, что Сократ — не на его стороне. Классическая полисная демократия однозначно исходила из приоритета воли большинства. Большинство не может ошибаться, оно всегда право и всегда справедливо уже потому, что оно — большинство. А Сократ, как мы только что видели, утверждал прямо противоположное: мнение одного, но понимающего, важнее, чем мнение большинства. «Антидемократический смысл подобных высказываний Сократа был понятен массе его современников»^{188}.

Вот еще одно, не менее характерное из высказываний такого же рода. Сократ упоминает «те качества, которые делают человека способным заниматься государственными делами и домашним хозяйством, быть правителем и приносить пользу другим и себе». И характеризует эти качества так: «…Прекрасные качества и искусство первостепенной важности: ведь такие качества — принадлежность царей и называются царскими» (Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. IV. 2. 11).

Обратим внимание на эпитеты в последнем предложении. «Цари», «царский» — менее популярные слова, чем эти, в условиях современной Сократу афинской демократии, пожалуй, трудно даже и найти. Правит демос — так какой еще может быть царь?! Могут ли подобные выражения, в которых так и сквозит любовь к монархии, исходить от друга народа?

Платон опять же унаследовал сократовское словоупотребление. На всем протяжении диалога «Политик», например, он называет политику царственным искусством, политика — царственным мужем. Поневоле вспоминается сентенция, куда более распространенная в наши дни: «Политика — грязное дело». Как меняются времена…

* * *

В любом случае, неудивительно, что к «босоногому мудрецу» тянулись, казалось бы, столь непохожие на него представители аристократической молодежи, не слишком-то симпатизировавшие классическому народовластию. Хрестоматийные факты, касающиеся этого, уже изложены выше. Так, Алкивиад, никогда в своей жизни отнюдь не делавший из демократии кумира, в юности очень тесно общался с Сократом, да и впоследствии Алкивиад всегда сохранял теплые и даже восторженные чувства к учителю. При этом следует помнить, что Алкивиада привлекали в учении Сократа не в последнюю очередь именно его элитарные, аристократические и даже антидемократические стороны, в частности, настояние философа на том, что управление государством должно принадлежать не «совершенно невежественным» представителям демоса, а «знающим», «лучшим» людям. Нет надобности говорить, что к этим «лучшим» Алкивиад в первую очередь причислял себя.

Но Алкивиад, во всяком случае, на словах был сторонником демократии. А были среди сократовских учеников и собеседников и более откровенные олигархи. Выше говорилось о Критии, упоминалось о Ферамене — эти люди в той или иной мере прошл и выучку у Сократа. Они еще заявят о себе, попытаются воплотить свои идеи в жизнь. И на судьбе «босоногого мудреца» эти события скажутся самым непосредственным образом. Мы уже близки к новому этапу его биографии. Наступало грозное время…

В ТРУДНУЮ ПОРУ

Почти до пятидесятилетнего рубежа жизнь Сократа, столь насыщенная интеллектуально и духовно, с внешней стороны, в общем-то, не являла собой ничего особо достопримечательного. Постоянные беседы с согражданами и гостями Афин — на улицах, в лавках, да и где угодно, — задорные стычки с софистами, напряженный поиск истины в кругу преданных друзей. Никаких громких событий…

Это. в общем-то, естественно и даже типично для человека, который был не полководцем, не политиком, а мыслителем. Согласно распространенному представлению, философ вообще должен быть затворником-домоседом, и надо сказать, что в подавляющем большинстве случаев подобное представление вполне соответствует действительности. Был ли так уж богат событиями жизненный путь Декарта или Канта, Гегеля или даже Ницше? Да нет, конечно. Биография философа — это прежде всего история не его жизни, а его мысли.

Сказанное относится и к мыслителям Античности, хотя, может быть, в несколько меньшей степени и с определенными оговорками — учитывая, что общая мобильность людей, особенно представителей интеллектуальной элиты, была в древнегреческом полисном мире более высока, чем в последующие эпохи^{189}.