Читаем Сократ полностью

Для Аристотеля это было принципиально. Но вот в реальной политической жизни Афин V века до н. э. строгое различие между законом и псефисмой вообще не проводилось. Всякая псефисма, если за нее проголосовало большинство, обретала силу закона. Всякий новый закон, если его нужно было ввести, мог быть введен только в форме псефисмы.

Это, конечно, порождало различные неудобства. Получалось, что один и тот же статус имело и решение самого принципиального характера (например, закон о том, кто может, а кто не может быть афинским гражданином), и постановление, принятое по какому-нибудь самому частному поводу (скажем, награждение того или иного политика почетным золотым венком за заслуги перед полисом). Кроме того, количество таких законов-псефисм все нарастало и нарастало. Экклесия буквально «штамповала» их на каждом заседании. Они вырезались на каменных плитах и выставлялись на публичное обозрение в общественных местах города, чаше всего на Агоре. Но кто мог прочесть все эти документы, кто мог их хорошо знать? Тем более что профессиональных юристов в Афинах не существовало.

А ведь там, где нет хорошего знания законов, не может быть и эффективного управления. Народное собрание принимает псефисму; где гарантия, что она не вступает в прямое противоречие с какой-нибудь из принятых раньше? А если вступает, то окажется, что в государстве отныне будут действовать два законодательных акта противоположного содержания, и какому же из них следовать?

Строго говоря, в Афинах имелся государственный орган, который должен был за этим следить, — суд присяжных (гелиея). В нем можно было опротестовать псефисму, противоречащую существующему законодательству, и тогда судьи отменяли такое постановление. Но ведь афинские присяжные — самые обычные граждане — знали законы и право ничуть не лучше, чем остальные их соотечественники. Им просто не под силу была возложенная на них задача — обеспечить, чтобы все законы согласовывались друг с другом. И в результате многие никак не согласовывались… В Афинах, по существу, не было единого законодательного свода, который мог бы стать основой дальнейшего правотворчества.

Нередко находились в небрежении даже древние, освященные опытом поколений законы Драконта и Солона. Конечно, такая ситуация была ненормальной, но только со временем, пройдя череду бед и потрясений, афиняне это осознали. В самом конце жизни Сократа, в 403 году до н. э… приняли декрет, в котором были следующие слова: «Ни одному постановлению ни Совета, ни народа (то есть ни одной псефисме. — И. С.) не иметь большей силы, чем закон» (Андокид. 1. 83–87).

Этим словам нужно уделить самое пристальное внимание. Они показывают, что теперь афиняне уже понимали разницу между законом и псефисмой. Закон имеет общий характер, действует долговременно и прилагается к различным ситуациям. Псефисма — постановление, выражающее волю демоса по конкретному вопросу. В восстановленной демократии закон был решительно поставлен над псефисмой. Закону обязаны подчиняться все; именно он, а не демос — истинный господин государства. К этой идее «власти закона» Афины пришли долгим, выстраданным путем, через невзгоды на полях сражений, через внутренние смуты и кровопролития. Полагаем, впрочем, что и сократовская критика сыграла свою роль.

Сократ активно размышлял над типологией форм государственного устройства. Вот его наиболее характерное высказывание об этом предмете, переданное Ксенофонтом:

«Царскую власть и тиранию Сократ считал формами правления, но находил между ними разницу: правление при добровольном согласии народа и на основании законов государства он считал царской властью, а правление против воли народа и не на основании законов, а по произволу правителя — тиранией, где должностные лица выбираются из людей, исполняющих предписания законов, такой государственный строй он считал аристократией, где на основании ценза — плутократией, где из всех граждан — демократией» (Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. IV. 6.12)^{185}.

Подобная рефлексия относительно различных политических систем была впоследствии в высшей степени свойственна философам, являвшимся учениками Сократа и учениками его учеников. Среди них — и Платон, и Аристотель. И, несомненно, они многое почерпнули у «босоногого» мудреца^{186}, в частности, в основном позаимствовали и его терминологию. Правда, кое-какие изменения все-таки внесли: например, не прибегали к понятию «плутократия», а, с другой стороны, вводили кое-какие новые.