Читаем Содержательное единство 1994-2000 полностью

Во-вторых, для византизма определенность – это опасность. Вообще страшно то, что непонятно. А когда эта непонятность касается еще и чего-то для тебя крайне несимпатичного, то страх легко переходит в ярость. Потому что все равно в определенность не верят. А воспринимают ее как особо непробиваемую и особо циничную ширму. Как то, что нельзя вычислить. А поскольку, по крылатому выражению одного телевизионного журналиста, "игра идет не на бабки, а на жизнь", подобная невозможность "вычислить" в игре на жизнь равносильна экстремальной опасности, то и отношение соответствующее.

В-третьих, даже если византизм признает определенность как нечто сущностное, а не как игру, он все равно (и даже тем более) будет эту определенность отторгать. Потому что тогда речь идет как бы о фанатике. А бог его, фанатика, знает, как у него там расчерчены территории "блага и зла"! А ну как попадешь не на ту территорию?! С соответствующими-то последствиями?! Уж на что Анатолий Чубайс всем видом, всей лексикой, всем аппаратным опытом противостоит подозрению в определенности и фанатизме (демократическом или нет – здесь не имеет никакого значения)! Но и то здесь пахнет, знаете ли! Слабо, конечно, – но пахнет, пахнет! И это причина множества фиаско и отвержений со стороны византизма. Но Анатолий Чубайс не начинал войну на истребление в Чечне, не обещал "замочить в сортире" и не начинал интересоваться (никогда и ни при каких обстоятельствах) судьбой избыточных нефтяных денег.

В-четвертых, определенность и ее сосед фанатизм предполагают в их носителе чудовищное намерение что-то строить. А ничего страшнее этого намерения, да еще сращенного с личностной сутью, просто не может быть. И здесь совершенно неважно, что Путин хочет строить – капитализм, коммунизм, демократию или фашизм. Какую бы систему он ни начал строить, в ее фундамент все равно ляжет труп раздавленного византизма. И византизм это понимает.

Но почему же тогда византизм терпит Путина, задействует его? Для ответа на этот вопрос нужно прежде всего установить, как именно византизм понимает любую определенность с позиций имеющихся в ней позитивов.

Он понимает определенность как тупость, прямолинейность. И носителя определенности в этом смысле может и возлюбить как свой инструмент, как нечто такое, что должно "отработать и пойти вон". При этом определенность может привлечь к себе других и в этом смысле опять-таки полезна постольку, поскольку эти другие, по мнению византизма, будут "толочь под соответствующим руководством воду в нужной нам ступе". Выводя данное описание на философский уровень, следует признать, что для византизма определенность хороша как средство создания максимальной неопределенности. И только в этом качестве определенность византизмом взращивается и опекается. Одно из имен той большой неопределенности, средством для которой является В.Путин, – конечно же, Чечня. Но это только одно из имен! Одно из – и не более! Вот почему важно раскрыть не только содержание тех или иных имен, но и то, что стоит за всеми именами. Раскрыть, если можно так выразиться, диалектику Метаимени. В чем она?

Часть 3.

В.Путин и социокультурные проблемы, связанные с построением альтернатив "неовизантийской стратегии"

Особо следует оговорить, что в основе нынешнего "неовизантизма" по большому счету лежит не коварство и не злая воля отдельных цинично искушенных политиков. Нельзя говорить и о сосредоточенной злой воле, движущей "неовизантизм" в сторону наращивания Неопределенности того или иного типа. "Неовизантизм" никогда не движим никакой сосредоточенной волей. Он движим энтропией. Он барахтается в ней, культивирует ее, выживает в ее потоках. Коль скоро это так (а это именно так), то подлинной основой происходящего, подлинной причиной данного поведения власти является не воля к наращиванию Неопределенности. Нет, подлинной основой происходящего является естественное бурление этой Неопределенности в недрах постсоветской России.

Россия беременна Неопределенностью. Она заражена ею.

Последнее десятилетие, увы, стало не столько временем высвобождения некоего потенциала свободы (хотя, конечно, отрицать сам факт такого высвобождения просто смешно), сколько временем Большой Постсоветской Травмы Сознания (БПТС).