Читаем Содержательное единство 1994-2000 полностью

Тот пример, который я привел, капля в море неклассической новизны. Основной конфликт, который развертывается в глобальной ситуации второй половины ХХ века, – это конфликт между игрой и историей, между горячими процессами с подключением масс в формате их (всегда более или менее) подлинного участия и элитными комбинациями, в которых ценности, идеалы (все мобилизующее массы) либо исчезают, либо становятся манипулятивным фактором, некоими включаемыми в нужный момент на нужном направлении кнопками массовых автоматизмов, высчитываемых на компьютерах.

Дискредитация 70-ти лет советской истории была не только шоком, позволявшим достичь определенных политических, экономических, военно-стратегических результатов. Это была еще и война с историей вообще. Попытка элит избавиться от исторической ноши и от всяческой ответственности перед народами. Попытка элит организовать глобальное Зазеркалье, вначале опробовав в России технологии и использовав Россию как полигон и "пусковой механизм".

В этих условиях игнорирование "спецфактора", его выведение за скобки обсуждаемой темы столь же научно, как попытка свести квантовую механику к законам Ньютона. Не анализируя спецтематику, мы каждый раз наталкиваемся на собственную неадекватность в понимании типов субъектности в нынешнем глобальном, а значит и российском, процессе.

Крупнейшие транснациональные корпорации начинают относиться к крупным развитым государствам так же, как сами эти государства относятся к развивающимся. Фактически, неоколониализм входит в новую стадию "антропологического манипулирования". Разведки крупных банков и корпораций становятся во всем мире более мощными, чем государственные спецслужбы. Место партий занимают информационные империи. Политика приобретает черты постмодерна. Раскалываются и заново склеиваются крупнейшие этнополитические сообщества.

Начинающая подтверждаться теория цивилизационных миров (точнее, конечно, псевдоцивилизационных псевдомиров), исповедуемая Хантингтоном, тут же опровергается специфическим ростом новых "параимперий", возникающих на месте добиваемой Российской империи, чьей модификацией был СССР. Роль параполитики в мире резко меняется. Новое содержание обретает глобальное криминальное сообщество. Очень непросто обстоит дело с Интернетом, с рядом новых информационных и иных технологий. Иначе начинают просвечивать сквозь тонкую пленку сверхсовременности вековые и тысячелетние конфликты. И что? Это все будет учитываться и описываться? Или как?

Отвергающая все это "научность" – трусливая и надменная – становится теперь еще и смешной, банальной, глупой, несовременной. Она превращается в фантом почище любой теории заговоров. Она не нужна никому, кроме корпорации фокусников, предпринимающих неимоверные усилия для того, чтобы навязать обществу гнилой и старомодный товар.

Клубок внешних и внутренних противоречий, развернувшихся в мире на грани 50-60-х годов, создал новый формат отношений между правящей финансовой элитой и разведсообществом. Это формат равенства и паритета. Он закреплен символикой, наградными знаками. Двусмысленная полувключенность СССР во все это в 70-80-е годы породила нынешнюю ситуацию Зазеркалья. Собираемся ли мы понимать эту ситуацию, а значит преодолевать ее, ибо, в-пятых…

В-пятых, речь идет не о клюквенном соке, которым паяц истекает в "Балаганчике" Блока. Мы отвечаем перед людьми. В 1993 году я и мои товарищи сказали, что ничьими советниками мы больше являться не будем. Ибо я лично считаю себя ответственным в 1993 году за то, что слишком долго пытался блюсти неадекватную ситуации дистанцированность от спецаспектного шабаша. Слишком долго я считал, что как общественный деятель, как интеллигент, как человек, занимающийся стратегией государства, имею право не "вычис-лять" каждую минуту, кто из сидящих напротив меня людей и с кем находится в двусмысленных "спецотношениях". Слишком долго я считал, что надо исходить из неких макропараметров процесса, что можно просто объяснять, чем является договор СНВ-2 для национальной безопасности. И, только когда тупиковость такого подхода начала бить в ноздри нестерпимой агентурной вонью, я, сорвавшись, сказал правду своему собеседнику и самому себе.

Когда в двадцатых числах сентября 1993 года один вполне ценимый мною молодой офицер пришел и сказал: "Сергей Ервандович, соберите Вы политиков разной ориентации, поговорите с ними о мире" – я ответил: "Я не хочу разговаривать с агентами, это бессмысленно. Я буду говорить только с их оперативниками". Сказал я это со злости, но, как бывает в таких случаях, "попал случайно в десятку" и выразил суть своего нового понимания. И уже потом беседы с Баранниковым в Белом Доме показали, как убийственно я был прав в этом своем высказывании.