Читаем Сними панцирь! полностью

Как Арина придумала, она просто молодец. Я воду ногой потрогал. Вода прохладная, даже жжётся чуть-чуть.

Арина уже в воду залезла.

Как животом нырнёт, белые брызги полетели.

— Уф! — кричит. — Хорошо! Ты чего копаешься?

Я сейчас сапоги подальше поставлю и тоже нырну.

Вон как Арина плывёт. Руками забила. Ноги-то у неё, конечно, в дно упираются. Нам негде плавать учиться, реки у нас нет. Мы теперь в нашем ручье по-настоящему научимся плавать.

Я смотрю — Арина так сильно бьёт руками. И головой мотает. Даже глядеть завидно, как она быстро плывёт.

Я тоже в воду поскорей вошёл. По колено только ещё.

— Подожди, — говорит Арина.

Я дальше иду. К Арине.

Она кричит:

— Подожди, Лёдик! Не окунайся!

Сама плывёт, а мне — не окунайся. Почему?

Вдруг я вижу — Арина уже не плывёт. Она так машет, будто воду хочет с себя спихнуть. Глаза у Арины круглые, как у большеглазого. Неморгучие такие, совсем не моргает. Воду вокруг растолкала и уже выходит. Белую пену стряхивает с себя, прыгает, прямо скачет.

— Ты чего? — спрашиваю я. И из ручья почему-то вышел.

— Не знаю, — говорит Арина. И прыгает. — Ты лучше пока не лезь. Это вода какая-то щекотная.

— Подумаешь! — говорю я. — Я не боюсь щекотки! Она смешная.

— А в этой воде как раз не смешная, — говорит Арина. И скачет, пену с себя стряхивает. — В этой воде щекотка колючая. От неё больно.

Вечно Арина выдумывает. Я на неё смотрю и хочу смеяться. Уже начал смеяться: ха-ха! Придумала колючую щекотку! Вдруг вижу — что это с Ариной? Она у меня на глазах белеет. Только что брови тёмные были и уже белые. Теперь уши. Потом щёки, живот… Она уже вся белая. И это белое на Арине блестит.

У меня по спине вдруг холодок забегал. Будто кто ледышкой по спине водит.

— Ты блестишь, — говорю я Арине.

— Подожди, — говорит Арина.

И руками себя быстро-быстро трёт. Лицо. Шею.

— Давай я потру, — говорю я.

И к Арине иду. Вдруг чувствую, мне что-то мешает. Мне мои ноги мешают идти. Тяжёлые такие, шевелить больно. И чешутся. Так ноги чешутся! Я их друг об друга чешу. Потом уже руками. Даже ногтями. Но они только сильнее чешутся! У меня ноги белые до колен. Блестят.

Я до крови уже расчесал.

Вдруг Арина кричит:

— Лёдик, у меня спина лопнула!

Я сразу про ноги забыл. Бросился к Арине.

У неё спина в белой корке. Толстая корка, даже спину не видно. Я потрогал, корка под рукой отстаёт. Видно, как кожа на спине съёжилась. Спина красная, но не лопнула. Спина лопнуть не может. Я корку сбиваю рукой, колочу, колочу…

— Больно, — говорит Арина. Она плачет, что ли?

— Сейчас, — говорю я.

У меня в носу щиплет. Я не могу, если Арина плачет. Мы вместе плачем, если уж плачем. Но сейчас некогда. Мне Аринину спину надо из-под этой корки освободить. Корка такая колючая, руки мне колет.

Я пальцы на минуточку сунул в рот, чтобы прошло.

— Ой! — говорю.

Во рту сразу горько. Солоно во рту. Горько-солоно так! Что полынь! Полынь прямо сладкая трава, если сравнить. Это же чистая соль! Вот теперь я понял. У Арины чистая соль на спине. На щеках. И на ногах тоже соль, на шее. Этот ручей, значит, такой солёный. А Арина в нём выкупалась и всю соль из ручья достала. Вот почему она так блестит.

— У меня уши трещат, — говорит Арина. — Я ничего ушами не слышу.

— Это соль! — кричу я. — Это просто на тебе соль!

Но Арина не слышит. Она меня даже не слушает. Она плачет, ей так плакать больно. Она глазами не может пошевелить, там трещит. У Арины шея трещит, она голову не может повернуть. Пальцы вон как растопырились, тоже трещат. Это солнце на Арине соль сушит, и всё на Арине трещит. У нас такое солнце!

Мы на самом солнцепёке стоим, и я не знаю, что делать.

— Я тебя сейчас счищу, — говорю я.

Надо попробовать. Я вот как попробую. Я трусами Арину тру, они мягкие. Но соль всё равно не счищается. Крупная, правда, падает вниз с Арины, а мелкая втирается в кожу. Мне её так до завтра не оттереть.

Тени, главное, нет. Всё солнце на нас светит.

Конечно, вода нужна. Но воды нет. Только в машине вода.

— Надо к машине бежать, — говорю я.

— Не могу, — говорит Арина, ей говорить больно. У неё на лице так кожа стянулась, она ртом пошевелить не может.

— Тут близко, — говорю я.

— Я наступать не могу, — говорит Арина.

Если бы папа тут был, он бы Арину донёс. Или дядя Володя. Или дядя Мурад. Но никого нет. Они у родника остались, всё равно не услышат. На нас уже ящерицы смотрят.

— Тогда я тебя потащу, — говорю я.

— За ноги? — спрашивает Арина.

И на меня посмотрела. Хоть глазами моргнула. А то смотрит, как большеглазый, — мимо.

Мы дома иногда так играем. Когда спать не хочется, а надо тихо. Папа работает, например, у себя в кабинете. Мы тогда играем. Кто на руках дольше пройдёт, если за ноги держать. Это совсем другое дело. Сейчас-то дело серьёзное! Если солнце на Арину так будет сверкать, у неё спина, правда, лопнет, я понимаю. Эту соль надо поскорей смыть.

Я обрадовался, что она посмотрела. Опять говорю:

— Я тебя как спальный мешок потащу. За уши.

Арина улыбнулась немножко. Сразу сморщилась, говорит:

— Больно.

Я её за руку схватил. И тяну. Мы уже идём.