Читаем Сними панцирь! полностью

Тётя Надя, когда была маленькой, в волшебные стёклышки играла. Разных стёклышек наберёт и смотрит. В зелёное смотрит — будто кругом лес, глаза от зелени ломит. Или в красное. Будто на солнце. Или в жёлтое стёклышко. Всё вокруг такое лимонное, как сейчас. Папа, наверное, тоже эту игру помнит?

Папа смутно помнит. Это девчачья игра. Девчонки бегали с какими-то стёклами, он помнит. А папа уже тогда мух во дворе ловил и на булавки насаживал. Он слишком рано зоологом стал, так его детство прошло. Даже в футбол никогда не играл.

Тётя Надя папе завидует. Как папа рано определился! Она до сих пор не определилась. Историк, а в библиотеке работает. Книги она, правда, любит. И с читателями ей нравится. Но иногда она недовольна. То ли ехать куда-то, то ли ещё что-нибудь — сама не поймёт.

— Вот вы к нам и уехали, — говорит папа. — Правильно.

— Наверное, — смеётся тётя Надя.

Ей нужно с Ариной побыть. Она вообще-то у нас быстро привыкла. Обычно она привыкает долго. А сейчас ей кажется, что она нас давно знает.

— А мы к людям легко привыкаем, — говорит папа. — Верно, Лёдик?

— А вдруг плохой человек? — спрашивает тётя Надя.

— К нам плохие люди не ездят, — говорит папа. — У нас все хорошие. Правда, Лёдик?

Всё меня спрашивает, а сам говорит. Я даже сказать ничего не успел, папа опять говорит:

— В хорошем коллективе плохие люди не держатся. Зачем нам плохие?

Если нет настоящего дела, тогда всякие мелочи лезут и мешают жить, так папа считает. А у нас дело. Зоологу нельзя сидеть в городе. Зоолог в городе теряет чутьё, как охотничья собака без охоты.

— А чутьё — это главное, — говорит папа.

Вон как всё любопытно в природе устроено. Нет ни вредных животных, ни специально полезных — это люди придумали, чтобы им было удобней. Неправильно разделили мир — на полезных и вредных, пора от этого отказываться. В природе все друг другу нужны, только все вместе могут существовать — и это прекрасно.

— Например, скорпион! — говорит папа. — Полезный он или вредный? Или тот же волк, которым детей пугают?

— Не знаю, — говорит тётя Надя. — Я как-то не думала.

— Вот именно. А биолог об этом обязан думать, чтоб не нарушить равновесие в природе. Это разговор долгий. И дело это длинное, жизни не хватит.

— Но ведь не все так живут, — говорит тётя Надя. — Многие ещё живут просто так.

Папа не знает, как многие. Он только знает, как он. Он не говорит, что иначе нельзя. Просто он иначе не может.

— Кто как хочет, так и живёт, — смеётся папа.

Скучный какой-то разговор. Чего только папа смеётся.

— Я хочу домой, — говорю я.

— Домой? — удивился папа. — Ну, иди, если хочешь. А мы с Надеждой Георгиевной тебя догоним.

Я думал, папа со мной пойдёт. Мы с «нашего места» всегда вместе уходим. Вдвоём.

— Может, вместе пойдём? — говорит тётя Надя.

— Сейчас пойдём, — говорит папа. — Что он, один не дойдёт? Сколько раз ходил.

Мне так обидно стало. Что папа говорит? Он же перепутал. Я отсюда один никогда не ходил. Я не отсюда ходил, не с «нашего места».

— Я как раз один ходить люблю, — сказал я.

Я нарочно сказал. Думал, папа поймёт. А папа говорит:

— Ты у меня молодец!

Ладно, пусть разговаривают, если им интересно. А я домой побежал. Меня Арина там ждёт. Спрашивает у всех: «Где Лёдик? Я без него ничего не могу делать, у меня пластилин из рук валится». А Марина Ивановна говорит: «Я сама без Лёнечки не могу. Все поужинали, а его нет». И тут я прибегу.

Я так помчался, чуть рогатый бархан не свалил. Так по песку проехал. И даже не оглянулся. Только один раз оглянулся, уже потом. Папа с тётей Надей всё разговаривает, а мне рукой машет. Ладно, пусть догоняют. Я дальше бегу. По саксауловой роще. Прямо к дому.

У крыльца привязан рыжий верблюд. Интересно. Может, это не наше крыльцо? Нет, наше. А верблюд стоит и об наше крыльцо трётся своим рыжим боком. Где-то я этого верблюда видал…

Тут я вспомнил. Это же отца Мухаммеда верблюд. Рыжий. Он к нам приезжал на этом верблюде. Значит, снова приехал. Чего ему надо? Ведь он в папу стрелял…

Я открыл дверь и иду.

Вдруг вижу: у нас кто-то есть на веранде. Темно, но немножко видно. Кто-то в углу стоит, голова большая-большая.

Я выключатель нажал — чик!

Это отец Мухаммеда стоит! Я его шапку сразу узнал. Вот почему голова большая — он в шапке. А в руках у отца Мухаммеда ружьё.

Ружьё! Он ружьё так держит, прямо вцепился. И у нас на веранде стоит. В темноте. Тихо. Опять, значит, он за старое?

Я как закричу:

— Уходите отсюда!

А он шапкой кивает. Ружьё прижал. И стоит. Он даже не думает уходить. Разве он уйдёт, браконьер! А папа ведь ничего не знает. Он разговаривает с тётей Надей. Идёт. Может, он сейчас к дому подходит. Поднимается на крыльцо…

— Уйди! — закричал я.

И как брошусь к нему. Как ружьё дёрну.

Он некрепко, оказывается, держал. Считал: подумаешь — мальчик! А я вырвал. Ружьё такое тяжёлое. Я всё-таки поднял. И как брошу с веранды.

Сразу грохнуло где-то.

Со всех сторон закричали.

— Вах! Вах! — кричит сзади отец Мухаммеда.

— Кто стрелял? — кричит дядя Володя.

— Господи, что случилось? — кричит Марина Ивановна.

Я сижу на полу. Встать не могу почему-то. Все бегут. Все сюда бегут.