— Да, — очень серьёзно сказала Ирина Ивановна. — Во храме, честь честью. С благословением. И до конца. Понимаю, что ты хочешь мне сказать, Миша… И сама б хотела тебе ответить тем же. Просто не могу пока. Знаю, что ты уже мне дорог, и беспокоюсь о тебе, и забочусь. И… и… и давай не испытывать судьбу, ладно? Как Господь судил, так и будет. Хочу я, чтобы у тебя всё было б хорошо, чтобы жив ты остался, при ногах, при руках, целый, невредимый… Бога об этом молю, чтобы защитил бы тебя и оборонил… и молитвы читаю, что ни день, и во храм хожу, хотя тебе и не говорила… Вожди наши — их Господь безверием покарал, ну, а я иная… врать тебе в этом не буду…

Комиссар растерянно слушал.

— Вожди наши, они да… с Богом-то да со священством они крутенько… ну так попы и сами виноваты…

— Не о попах речь, Миша. А о Господе. Иерей может и грешен быть, и недостоин даже — все мы грешники. А Господь — Он поругаем не бывает.

— Наверное… — медленно сказал Жадов. — Ох, товарищ Ирина… когда тебя вижу, когда говорю с тобой… вот честное слово, и про мировую революцию забываешь… и мысль одна — вот забрать бы тебя, вот согласилась бы ты, да и отправиться куда-нибудь подальше, в тихое место… дом завести, как у людей, хозяйство… я же не люмпен какой, я мастер, на любых станках могу, и точность дать, и припуск… я б работал, ты б учительствовала…

— И никаких революций… — шепнула Ирина Ивановна. Голова её опустилась, глаза предательски заблестели.

— Когда я с тобой, то кажется мне, что и никаких революций не надо…

— Но это ж неправильно, — Ирина Ивановна собралась с силами, взглянула комиссару в глаза. — Справедливость — великое дело, Миша. Я и впрямь долго учительствовала, в полковой школе работала, в кадетском корпусе… я ж не барынька какая… Справедливость нужна, без неё никуда. Потом уж и о доме думать. Но я с тобой буду, ты не сомневайся. Ты только меня не торопи.

— Не буду, — пообещал Жадов. Глаза у него сделались совершенно счастливые. — Вот поверишь ли, нет, а никогда не бывало со мной такого… и гулял, и веселился, а всё оно не то… пустое… нет ничего внутри… а тут глаза закрываю — а там ты…

Ирина Ивановна улыбнулась.

— Буду тебя хранить, Миша. Уж как сумею.

…Стучали колёса. Эшелон шёл на юг.

Телеграмма от Яши догнала их уже в Москве.

— Ай, Яша, ай, молодец, — усмехнулся комиссар. Всё сказал, но так, что не придерёшься. «Контрреволюционная агентура», и всё тут. И гадай, о чём это он.

— Так чего ж тут гадать, повернутся дела иначе — и сделается тот же Бешанов «контрреволюционной агентурой, пробравшейся в органы правопорядка для их дискредитации», — ответно усмехнулась Ирина Ивановна.

— Именно, — согласился комиссар. — Во всяком случае, жаловаться товарищу Троцкому этот твой Бешеный не побежал.

— Ох, и бесится же он теперь…

— Бесится. Я-то видел, он и впрямь тебе из спины ремней бы нарезал… — очень серьёзно сказал Жадов. — Теперь и впрямь думаю, что прав был Яша. Нельзя его было в живых оставлять. Семь бед — один ответ, товарищ Ирина Ивановна, а не стояла б у нас эта тень за плечами.

Глава VII.2

— Да он языком больше молол, Миша. Меня вот больше второй беспокоит, Костя…

— Так он и впрямь твой ученик?

— Бывший, — Ирина Ивановна опустила голову. Я учила этот возраст… с седьмой роты начиная… и по самую старшую… пока всё не началось.

— Ну да, — помрачнел комиссар. — Задали эти кадеты нам задачку… дрались отчаянно, хотя ещё сущие мальчишки. И царя бывшего из заключения выдернули…

— Они это могут, — без улыбки кивнула Ирина Ивановна. — А Костя Нифонтов… не знаю, как он тут оказался. Я вообще не знаю, что с корпусом случилось, кроме лишь того, что из города они ушли.

— Ушли? С боем пробились! Там вообще мутная история была, похоже, рабочие с «Треугольника» им помогли, дуралеи бессмысленные.

— Едва ли такие уж «бессмысленные», Миша. Далеко не всем нравилось то, что «временные» германцев позвали. И что погромы начались.

Жадов только рукой махнул.

— Несознательные они ещё, хоть и пролетариат. Сундук с добром, дочери приданное… а о справедливости для всех даже и не думают.

— Они люди, — с лёгким укором заметила Ирина Ивановна. — Обычные люди. А людям свойственно заботиться о своих детях; в том числе и дочерям приданое собирать. А товарищи Ленин с Троцким хотят, чтобы все вмиг бы сделались такими же убеждёнными, как они сами. Сам понимаешь, не бывает такого. Постепенно надо, как товарищ Благоев говорил. Эх, всё-то наперекосяк пошло… теперь наломают дров.

— Каких дров?

— Да таких. Хлеба в Питере уже, считай, нет. Только и остаётся, что продразвёрстку вводить.

— Помню, — помрачнел комиссар. — Вы с Благоевым говорили, что мужики поднимутся, в топоры пойдут…

— А товарищ Троцкий на это заявлял, что «мы ответим на это самым беспощадным террором».

Жадов отвернулся.