Читаем Смертельные враги полностью

Пардальян отнюдь не ломал комедию, изображая из себя скромника, а говорил вполне искренне. Такова была одна из самых ярких черт этой исключительной натуры — он и вправду считал, что совершенные им подвиги оценивались чрезмерно высоко.

Эспиноза даже не мог себе представить, что такой необыкновенный храбрец, человек, сознающий свое превосходство над другими (а шевалье, без сомнения, относился именно к таким людям), был на удивление застенчив и скромен в своих притязаниях.

Он решил, что имеет дело с гордецом и что, набавляя цену, сумеет привязать шевалье к себе. Поэтому он продолжал с рассчитанной медлительностью:

— Я предлагаю вам титул герцога и гранда и десять тысяч дукатов пожизненной ренты, источником коей станут сокровища Индии; кроме того — крупнейшее губернаторство вместе с саном вице-короля, все военные и гражданские полномочия и ежегодно выплачиваемые двадцать тысяч дукатов на содержание вашего дома; вас сделают командиром восьми полков и вы получите цепь Золотого руна… Считаете ли вы эти условия приемлемыми?

— Это зависит от того, что мне предстоит сделать в обмен на все предложенное вами, — флегматично сказал Пардальян.

— Вы должны будете, говоря кратко, предоставить вашу шпагу на службу святому делу, — пояснил Эспиноза.

— Сударь, — сказал шевалье просто, не рисуясь, — нет такого дворянина, достойного благородного звания, который бы отказался предоставить свою шпагу для поддержки, как вы говорите, святого и справедливого дела. Для этого требуется лишь воззвать к чувству чести или, вернее, человеколюбия… А посему оставьте при себе титулы, ренты, почести и посты… Шпага шевалье де Пардальяна дается, но не продается.

— Как! — вскричал пораженный Эспиноза. — Вы отказываетесь от моих предложений?

— Отказываюсь, — холодно ответил шевалье. — Но соглашаюсь посвятить себя делу, о котором вы говорите.

— Однако же справедливость требует, чтобы вы были вознаграждены.

— Пусть вас это не заботит… Лучше поговорим о сути вашего благородного и справедливого дела, — сказал Пардальян со своим обычным насмешливым видом.

— Сударь, — произнес Эспиноза, кинув восхищенный взгляд на шевалье, по-прежнему спокойно сидящего в кресле, — вы один из тех людей, говоря с которыми должно владеть высшим искусством — откровенностью… Посему я буду говорить прямо.

Секунду Эспиноза, очевидно, собирался с мыслями.

«Проклятье! — сказал себе Пардальян. — Эта его откровенность, судя по всему, никак не хочет появляться на свет!»

— Я внимательно слушал вас, когда вы разговаривали с королем, — продолжал Эспиноза, пристально глядя на Пардальяна, — и мне показалось, будто некий род неприязни, которую вы питаете к нему, вызван главным образом тем рвением, с каким он искореняет ересь. Он несимпатичен вам, и более всего вы ставите ему в вину те массовые убийства, которые противны, как вы сами выразились, вашей чувствительности… Это так?

— Да… и еще кое-что другое, — загадочно произнес шевалье.

— Это потому, что вы видите лишь внешние проявления, а не то, что составляет существо дела. Вас поражает кажущееся варварство деяний, и оно мешает вам различить глубоко человечную, великодушную, возвышенную цель… Слишком великодушную и возвышенную, ибо она остается неуловимой даже для такого великолепного ума, как ваш. Но если я объясню вам…

— Объясните, сударь, я всей душой хочу, чтобы меня убедили… Хотя, по правде говоря, вам будет трудно уверить меня, будто вы приказываете сжигать этих бедолаг исключительно из великодушия и человечности; а ведь они просят лишь о том, чтобы им дозволили мирно жить-поживать, никому не мешая.

— И однако же я берусь убедить вас, — твердо сказал Эспиноза.

— Черт подери! Мне будет любопытно, как вам удастся оправдать религиозный фанатизм и преследования, им порождаемые, — с ехидной улыбкой сказал Пардальян.

— Религиозный фанатизм! Преследования! — вскричал Эспиноза. — Некоторые полагают, что этими двумя словами все сказано и объяснено. Хорошо, начнем именно с этого. Ведь вы, господин де Пардальян — человек без религии, не так ли? Я понял это с первого взгляда.

— Если вы подразумеваете под этим религиозную доктрину, обряды, — да, я человек без религии.

— Именно это я и имею в виду, — подтвердил Эспиноза. — Так вот, сударь, точно так же, как вы, и в том же самом смысле я — тоже человек без религии. Это мое признание могло бы, дойди оно до чужих ушей, привести меня на костер, хотя я и являюсь великим инквизитором! Надеюсь, это достаточное доказательство моего доверия вашему прямодушию? Оно должно показать вам, сколь далеко я намерен зайти в своей откровенности.

— Позвольте вас заверить, сударь, — сказал шевалье, — что, выйдя отсюда, я забуду все, что вы соблаговолите сообщить мне.

— Я знаю это, потому-то и говорю с вами без колебаний и без прикрас, — просто ответил Эспиноза и продолжал: — Там, где нет религии, не может быть и фанатизма. Есть лишь строжайшее применение тщательно продуманной системы.

— Фанатизм или система — называйте как хотите, но результат всегда один и тот же: истребление множества людей.