Читаем Смертельные враги полностью

А затем, уже обращаясь к Фаусте и протягивая ей отвоеванный пергамент, даже не глядя на нее, произнес:

— Вот, сударыня, документ, который вы едва не потеряли из-за моей неосторожности.

— Как, сударь, — спросила Фауста с поразительным спокойствием, — вы не оставляете его у себя?.. Для вас этот документ имеет такую же ценность, как и для нас. Вы проехали всю Францию и всю Испанию, чтобы завладеть им. Его только что вручили именно вам лично, господин де Пардальян, так что вам выпал уникальный случай и вы можете оставить документ у себя, не преступив тех строжайших законов рыцарства, которые вы сами для себя устанавливаете.

— Сударыня, — сказал Пардальян, нахмурившись, — я просил этот документ для вас. Следовательно, я должен передать его в ваши руки, что я и делаю. Считать меня способным на подобный низкий умысел, о котором вы только что объявили, значит нанести мне незаслуженное оскорбление.

— Избави меня Боже от мысли оскорбить одного из последних рыцарей, еще оставшихся на земле! — воскликнула Фауста. — Я лишь хотела заметить, что такая возможность никогда больше вам не представится. Так как же вы поступите, чтобы сдержать слово, данное королю Генриху Наваррскому?

— Сударыня, — ответил Пардальян просто, — я уже имел честь сказать вам: я подожду, когда вы захотите по доброй воле передать мне этот клочок пергамента.

Фауста, ничего не отвечая, взяла документ и задумалась.

— Сударыня, — произнес в этот момент Эспиноза, — я даю вам слово: вы и ваш эскорт сможете свободно покинуть Алькасар.

— Господин великий инквизитор, — серьезно сказал Пардальян, — вы приобрели права на мою признательность, а для меня это не просто банальная формула вежливости.

— Я знаю, сударь, — сказал Эспиноза не менее серьезно. — И я тем более счастлив, что тоже хочу вас кое о чем попросить.

«Ага! — подумал Пардальян, — недаром я себя спрашивал — откуда такое великодушие! Ну что ж, черт возьми, так-то будет лучше! Мне претила сама мысль о том, что я буду чем-то обязан этой мрачной и загадочной личности, — черт меня подери, если я знаю, почему!»

Вслух же он произнес:

— Если это зависит только от меня, то ваши просьбы будут исполнены с тем же душевным расположением, какое вы сами только что проявили, откликнувшись на мои просьбы… пожалуй, — теперь я охотно это признаю, — несколько странные.

Эспиноза одобрительно кивнул:

— Прежде всего, господин шевалье, позвольте мне доказать вам, что если я и выполнил ваши просьбы, то единственно из уважения к вашей особе, а не из страха, как вы могли бы предположить.

— Сударь, — сказал Пардальян с тем оттенком уважения, который в его устах имел высокую цену, — мне никогда бы не пришла в голову мысль, что такой человек, как вы, может уступить перед какой-то угрозой.

Эспиноза еще раз одобрительно кивнул, а затем настойчиво продолжал:

— И все-таки, сударь, я непременно желаю убедить вас.

— Поступайте, как вам заблагорассудится, — вежливо сказал Пардальян.

Не двигаясь с места, Эспиноза ногой привел в действие невидимую пружину, и в тот же миг книжный шкаф отъехал в сторону и за ним открылся довольно большой зал, где безмолвно и неподвижно стояли вооруженные пистолетами и аркебузами люди, готовые выстрелить, как только последует приказ.

— Двадцать человек и офицер, — лаконично сказал Эспиноза.

«Ого! — сказал себе Пардальян, — неплохо я влип!.. И подумать только, я имел наивность поверить, будто ради меня тигр обратился в ягненка!»

И в его улыбке сквозила жалость к той самой наивности, в которой он себя упрекал.

— Этого мало, — сказал Эспиноза понимающе, — я знаю; но найдется кое-что другое, получше.

По его знаку люди отошли на левую и правую сторону зала, оставив в центре обширное свободное пространство. Офицер, пройдя по этому людскому коридору, настежь распахнул в глубине зала дверь, выходившую в широкий коридор, занятый военными.

— Сто человек! — провозгласил Эспиноза, по-прежнему обращаясь к Пардальяну.

«Бедный я, бедный!» — подумал шевалье, сохраняя, однако, невозмутимость.

— Эскорт принцессы Фаусты! — приказал Эспиноза отрывистым голосом.

Фауста смотрела и слушала с неизменным спокойствием…

Пардальян небрежно прислонился к двери, через которую он вошел, и горделивая улыбка озирала его тонкое лицо при виде неслыханных мер предосторожности, принятых против одного-единственного человека — против него самого! Однако в глубине души он вполне искренне и нещадно ругал себя.