Читаем Смертельные враги полностью

— Прежде всего имейте в виду: все, кто был хоть как-то, даже в самой малой степени, связан с этой историей, умерли насильственной смертью… Все, кто просто-напросто знали ее или же неосторожно показали, что им что-то известно, исчезли таинственным образом, и никто так никогда и не узнал, что с ними стало.

— Ну а поскольку мы не хотим, чтобы нас постигли та же участь, мы сделаем так, что никто и не заподозрит, что мы ее знаем.

Они не обратили внимания, как во дворик незаметно вошла парочка.

Мужчина надвинул шляпу на глаза, часть его лица закрывал плащ. Женщина не менее старательно куталась в свою накидку; лица ее не было видно из-под опущенного капюшона.

Бесшумно, словно тени, они прошли к аркадам, где полумрак защищал их от нескромных взглядов, и сели там; по-видимому, это были влюбленные, жаждущие одиночества и тайны.

Не успели вновь прибывшие сесть, как другой персонаж, вошедший сразу вслед за ними, осторожно пробравшись по двору, спрятался за двумя пальмами, так что никто его и не заметил, в нескольких шагах от влюбленных, за которыми он, вероятно, следил.

Однако, хотя шпион проделал все очень ловко, его маневр не ускользнул от бдительного ока Пардальяна.

«Ух, — подумал шевалье, — вот мерзкий паук, забившийся в щель и готовый наброситься на свою жертву!.. Но кого, черт возьми, он подстерегает?.. А, понял!.. Его мишень — те двое влюбленных… А я-то их и не заметил!.. Это ревнивец… соперник…»

И обращаясь к Сервантесу, сказал:

— Продолжайте, друг мой, я вас слушаю.

— Вы знаете, шевалье, что одна из статей договора Като-Камбрези между Филиппом II и Генрихом II, королем Франции, оговаривала женитьбу инфанта дона Карлоса, тогда пятнадцатилетнего мальчика, на Елизавете Французской, старшей дочери короля Генриха II, четырнадцати лет от роду.

— И король Филипп сам женился на девушке, предназначенной в жены его сыну… Я знаю.

— Но чего вы не знаете (потому что люди, знавшие это, как я вам и сказал, исчезли), так это того, что инфант Карлос воспылал страстью к своей красивой невесте… Это была одна из тех диких, сокрушительных, неодолимых страстей, на какие способны только юноши и старики. Принц был красив, изящен, остроумен и безумно влюблен… Принцесса тоже полюбила его. Да и могло ли произойти иное? И разве он не должен был вот-вот стать ее супругом?.. Однако роковому случаю было угодно, чтобы король, недавно ставший вдовцом после смерти Марии Тюдор, увидел невесту своего сына…

— И влюбился в нее… это в порядке вещей.

— К сожалению, да, — продолжал Сервантес. — С того мгновения, как король почувствовал, что в нем бушует страсть, он, вопреки тем чувствам и законам, по которым живет простой народ, с поразительным бесстыдством потребовал для себя ту, кого он сам предназначал своему сыну… Принцесса любила дона Карлоса… Но она была ребенком… а ее матерью была Екатерина Медичи… Она подавила свои чувства и легко сдалась. Но принц…

— Конечно, ему было нелегко!.. И что же он сделал?

— Он умолял, рыдал, кричал, угрожал… Он говорил о своей любви в таких выражениях, которые тронули бы любого, но только не его отца — ибо это была борьба двух соперников. Тогда в качестве решающего аргумента он торжественно сообщил королю, что его любовь не осталась неразделенной… Этот шаг стал для него губительным.

В своей гордыне, простирающейся так далеко, что Филипп считает себя сотворенным из другого материала, нежели все остальные смертные, и видит в собственной персоне проявление могущества самого Творца, король даже не допускал мысли, что ему могли предпочесть его сына.

Простодушная доверчивость инфанта жестоко поразила короля и разбудила в нем всех демонов мрачной ревности, которая переросла в ярую ненависть… Между двумя соперниками происходили ужасные сцены, тайну которых верно хранят огромные деревья в садах Аранхуэса — только они и были их свидетелями… Принцесса Елизавета стала королевой Изабеллой, как мы здесь ее называем… но отец и сын навеки остались непримиримыми врагами.

Минуту Сервантес помолчал, опорожнил одним глотком только что наполненный Пардальяном стакан, и продолжил свой рассказ:

— Инфанта дона Карлоса постоянно отстраняли от дел правительства и дворца. Впрочем, так было даже лучше, потому что всякий раз, как король и инфант оказывались лицом к лицу, в налитом кровью взгляде того и другого читались одни и те же мысли об убийстве, одно и то же чувство ненависти, одно и то же буйство неистовых страстей, способных бросить их друг на друга с зажатым в руке кинжалом. Так длилось месяцы, годы, пока однажды, словно удар грома, не пришла весть о том, что инфант арестован и приговорен к смерти…

— И суд действительно был?

— Да! Нашлись три человека, которые, превратив себя в орудие низкой мести отца, осмелились осудить сына на смерть: кардинал Эспиноза, великий инквизитор; Рюи Гомес де Сильва, принц Эболи; лиценциат Бирвиеска, член Малого совета.

— И под каким же предлогом?