К тому времени за отстаивание национальных и религиозных прав было арестовано столько много украинцев, что эти вызывающие негодование приговоры уже не удивляли. Они следовали обыкновению, заведенному в конце шестидесятых годов: засаживать в тюрьму или сумасшедший дом любого, кто осмеливался выступить против превосходства управляемых из Москвы общественных институтов.

К концу года, впрочем, волна начала спадать. Один из самых известных сидевших в тюрьме диссидентов, Вячеслав Черновил, три раза кряду отбывавший срок заключения по политическим или состряпанным уголовным обвинениям, был освобожден из колонии в Якутии под конец 1985 года. Еще несколько освобождений произошло в 1986 году, когда Горбачев с Шеварднадзе старались завоевать международное признание.

Быстрый рост антимосковских настроений на так называемых коммунистическими чинушами «окраинах» вызывался не просто выходом на свободу отборных «смутьянов»: то был результат ряда серьезных процессов, давших вылиться наружу накопленной обиде.

Одним из важнейших среди них стала гласность, позволившая мужественным редакторам, журналистам и ученым взяться за рассмотрение тем, бывших прежде табу. Поначалу лишь в отдельных статьях время от времени ставились под сомнение партийные догмы. Затем, когда выяснилось, что от этого крыша не обвалилась и дом не рухнул, статьи стали еще более смелыми,

Лозунгом этих внове обретших свободу журналистов и ученых стало: «Больше света» — название поразительного фильма о бедствиях от сталинизма, вышедшего в 1987 году. Больше света на прошлое. Больше света в темные закоулки оруэлловой «памяти», прежде скрытых от глаз общественности. Больше света на преступление правящей партии и строй, каким она управляла.

Невзирая на растущую тревогу Лигачева и спорадические усилия Горбачева взять все под контроль, немногие решительные редакторы, кинематографисты, писатели и — во все возрастающем числе — ученые упорствовали. Стоило добиться успеха им, как присоединялись новые.

Я воспринял этот изменившийся тон с некоторым удивлением, поскольку привык не ждать ничего путного от советских средств массовой информации,

Получив в 70–е годы назначение и приехав в Москву, я редко обременял себя чтением периодики, за исключением отдельных номеров какого–либо литературного журнала, дабы получить представление о том, какого рода произведения пропускает цензура. Если появлялась важная статья, свидетельствовавшая о какой–либо перемене в советской политике, сотрудники посольства обращали на нее мое внимание. Помимо этого чтение советской прессы было просто–напросто пустой тратой времени. Из нее нельзя было узнать больше уже известного, а то, что в ней сообщалось, по большей части либо вводило в заблуждение, либо навевало скуку.

Вернувшись в Москву в апреле 1987 года, я, к своему приятному изумлению, обнаружил, что произошли изменения. Советская пресса не стала ни самой объективной, ни самой всеобъемлющей в мире, но в ней появилось множество интересного, что стоило читать. К 1988–1989 годам газеты и журналы положительно будоражили душу разнообразием и насыщенностью политических и экономических споров на своих страницах.

Эта, бывшая внове, открытость вывела гласность за установленные ей границы и предоставила в распоряжение этнических и иных заинтересованных групп информацию, которая увеличивала их ярость в отношении существующего строя. Целые периоды истории, исключенные из учебников, постепенно доводились до сведения общественности. Сталинские преступления разоблачались с подробностями, прежде людям не ведомыми. Нацистско–советский пакт 1939 года стал предметом обсуждений и исторических исследований, равно как и экологические последствия осуществляемых с официального одобрения промышленных и аграрных проектов.

Советские нации, в том числе и русская нация, начали обретать вновь собственное прошлое.

Алма—Ата: неверно понятый предвестник

Это изменение отношений и особенности обсуждаемых тем в каждой из республик были различны, но общим для всех знаменателем стала растущая решимость противостоять политике Москвы.

Впервые прямой вызов практике присылки из Москвы политических наймитов для управления нацменьшинствами был брошен в Алма—Ате, столице Казахстана, в декабре 1986 года. Два дня буйствовали молодые казахи, после того как Динмухамед Кунаев, казах по национальности, был заменен на посту руководителя компартии республики Геннадием Колбиным, по национальности русским, не имевшим никаких корней в республике.

Тогда большинство из официальных лиц в Москве не вняли предостережению и списали все на местное сопротивление развернувшейся борьбе с коррупцией: Кунаев, считали в Москве, насадил в Коммунистической партии Казахстана целую сеть коррупционеров, и, когда из Москвы для расчистки грязи был прислан чужак, преступники подбили молодежь выйти с протестами на улицы. Таким образом, национальный элемент, хоть и имел место, но был вторичен по отношению к более серьезной проблеме коррупции.