Читаем Смерть империи полностью

Я выскочил из машины посмотреть, что случилось. Всего шестью годами раньше в президента Рейгана стреляли лишь в нескольких кварталах от места, где встали мы. Тревога моя еще больше возросла, когда я увидел, как несколько «ведущих» машин секретной службы и приданной службы охраны КГБ быстро разворачиваются, окружая лимузин Горбачева. Затем, к своему несказанному облегчению, я увидел, как Горбачев вышел из машины и направился к толпе, стоявшей на тротуаре и наблюдавшей за его проездом. Горбачев на месте решил сойтись лицом к лицу со своими доброжелателями.

Рукопожатия длились всего пару минут, и вскоре мы продолжили наш короткий путь к Белому Дому В среде американских политиков остановиться, чтобы накоротке пообщаться с толпой, явление настолько обычное, да к тому же и Горбачев его на родине в моду вводил, что я поначалу склонен был расценить случившееся как прежде всего задумку для позирования перед объективами. (И в самом деле, на следующий день крупнейшие газеты поместили фото события на первых полосах.)

Оказалось же, не только в этом было дело. В тот день на обеде в Белом Доме, Горбачев сказал нам, что на него этот случай произвел глубокое впечатление.

«Люди, которых я видел сегодня утром, не были людьми, которых, как мне говорили, я увижу в Америке», — заметил он, объясняя: они были дружелюбны и открыты и явно желали ему добра. Он знал, что такое не могло быть подстроено, поскольку сам заранее никого не посвящал в свое намерение сделать остановку. Затем, обратившись через стол к президенту, Горбачев добавил: «Хочу, чтобы вы знали, что отныне я никогда не буду думать об Америке так, как прежде». Он и прежде разумом понимал, что наши страны способны в ограниченном плане решить кое–какие из наших проблем, зато теперь он глубиной души постиг: не существует ничего, что помешало бы нам быть друзьями.

Возможно, звучит это наивно или нарочито. Но я убежден: в тот момент это не было ни тем, ни другим.

Русская толпа скупа на выражение чувств, если только она не рассержена, в каковом случае выражает свои чувства уж слишком щедро. Когда Горбачев на родине попадал в толпу людей, они часто задавали ему острые вопросы, даже тогда когда он пользовался популярностью.

Американская толпа была иной. Люди в ней приветствовали Горбачева, словно героя–первопроходца или кинозвезду, приветливыми возгласами, улыбками, неуемными попытками пожать ему руку. Скряг может раздражать этот американский обычай приветствовать знаменитостей, но за ним скрывается нечто искреннее, безошибочно уловленное Горбачевым: американское население не состояло из забитых рабов капитализма, мечтающих сбросить оковы, или из воинствующих шовинистов, поклявшихся покончить с Советским Союзом. Лица на Коннектикут–авеню светились свободой, благосостоянием и доброй волей.

Встреча эта поразила Горбачева не только потому, что она не укладывалась в стереотип, внедренный в его сознание. Горбачев был — и остается — человеком, кого радует пышность власти и обстановка, сопутствующая ей, кто жаждет публичного признания. У себя дома он уже стал пускать в ход узду при признаках того, что его популярность оказывалась меньше, чем всеобщей и «одерживать» политиков вроде Ельцина, выказавших больше, чем он, харизмы в общении с простыми людьми. В Вашингтоне же, как позже и в столицах Западной Европы, Горбачев нашел то, в чем ему было отказано дома: поклонение обожающей толпы.

Развитие личных отношений Горбачева с Рейганом, Бушем, Тэтчер, Колем, Миттераном и другими западными лидерами укрепляло то важное прозрение, которым эта краткая встреча на улице (и за ней последовавшие) наделила его. С декабря 1987 года он уже больше не видел в нас враждебную или потенциально враждебную силу, какую следовало подчинить, отразить, умиротворить — все что угодно, только не расположить к дружбе. Ныне фокус переместился на то, как нам совместно служить нашим общим интересам.

Для Горбачева было особенно важно доверять добросердечию западных лидеров, поскольку данные разведки, которые он получал от КГБ, по–прежнему раздували подозрительность к «империалистической угрозе».

И Виктор Чебриков, и его преемник Владимир Крючков склонны были выдвигать подобные обвинения во всеуслышание, и оба они пользовались дурной славой среди посвященных за перекосы в докладах Горбачеву, цель которых состояла в том, чтобы довести до максимума подозрительность в отношении к внешнему миру вообще и к Соединенным Штатам в особенности. Хотя относительно состояния дел внутри страны Горбачев сделался жертвой дезинформации КГБ, он выработал меру объективности в том, что касалось развития событий за рубежом, и постепенно, нуждаясь в непредвзятой информации, стал доверять собственным глазам и западным коллегам.