Нарастала напряженность — увеличивалось беспокойство Вашингтона. Картины с плошали Тянаньмынь всплыли в моей памяти. Утром двадцать восьмого в посольство поступило срочное сообщение для меня: выйти на связь с самым высшим из доступных официальных лиц и предупредить, что всякое кровопролитие создаст серьезное препятствие для улучшения отношений. Хотя я считал, что необходимости в таком послании не было: у Горбачева имелись причины посерьезнее отношений с нами для того, чтобы избежать кровопролития, — я послушно связался с Черняевым и попросил его довести содержание послания до Горбачева. Тот уверил меня, что будут предприняты все меры, чтобы никоим образом не было жертв.

В данном случае наше предупреждение было излишним. Ельцин сам мог позаботиться о себе и своих сторонниках. Большинство народных депутатов РСФСР, прибывших на съезд, были возмущены попыткой Горбачева присвоить себе власть в республике и единодушно проголосовали за приостановку действия Горбачевского указа и требование вывести войска, Когда Горбачев стал настаивать, что войска останутся до следующего дня, съезд распустился и возобновил работу только после вывода войск.

Более 100.000 человек вышли на демонстрацию, невзирая на трескотню официальных предупреждений не делать этого. Но люди были мирными, а солдаты в основном вели себя пассивно. Многие беззлобно переговаривались с демонстрантами. Когда властям нужно было очистить местность, они пускали в ход милицию, а не армию.

29 марта, когда войска были выведены, в очередной раз стало ясно, что Горбачев нанес ущерб собственному положению. Он нарушил строгие рамки законности, чтобы помешать законоправному выражению мнения, прежде всего дабы убрать соперника, нежели поддержать порядок, однако действия его только затруднили достижение его же цели. Положим, оставался некий призрачный шанс, что после единодушного мандата президентству, обретенного на референдуме (который все рассматривали как голосование за Ельцина), съезд проголосует против Ельцина, но шанс этот испарился, когда съезду пришлось заседать в окружении советских войск, которые он не вызывал. И все же, еще оставались люди, которые надеялись на примирение.

В тот день, когда в Москву против демонстрантов были введены войска, Адам Михник, один из интеллектуальных отцов движения «Солидарность» в Польше, брал в Москве интервью у Эдуарда Шеварднадзе, Шеварднадзе выразил глубокую озабоченность тем, что Горбачев, похоже, идет в направлении, противоположном демократии и предсказывал беду, если он и дальше пойдет тем же путем. Но Горбачеву вовсе нет нужды следовать нынешним курсом, уверял Шеварднадзе: если он сумел договориться с Рональдом Рейганом, почему так уж невозможно, чтобы он поладил с Ельциным?

… Это состояние противоборства способно привести лишь к хаосу и анархии. Если это произойдет, недолго останется ждать, когда на сцене появится диктатор.

… Еще не поздно для диалога между Ельциным и Горбачевым. Нам удалось достичь понимания с американцами. Мы начали диалог с Рейганом… Почему не могут два человека, выходцы из одной и той же страны, достичь хоть какого–то понимания?»

Таким вопросом задавался не один Шеварднадзе.

XVIII Горбачев ищет компромисса

Ситуация такова, что над страной нависла опасность.

Это опасность для нашей государственности, советской федерации…

Опасность распада экономика со всеми вытекающими отсюда последствиями для интересов народа, обороноспособности страны, опасность разрушения.

Сейчас надо действовать… отложив а сторону распри.

Действовать, чтобы не допустить скатывания страны к катастрофе.

Выступление Михаила Горбачева в Совете Федерации 9 апреля 1991 г.