Читаем Смерть империи полностью

Когда в 12:45 я вышел к машине, чтобы отправиться в Кремль, то обнаружил, что перед посольством собралась большая толпа иракцев и палестинцев, утроивших демонстрацию протеста против той роли, какую играли США в освобождении Кувейта. Ворота, ведущие в посольство, были закрыты, но я приказал морским пехотинцам открыть их, чтобы машина смогла проехать, и, когда мы выезжали, советские охранники оттеснили демонстрантов, освобождая машине дорогу. Вероятно, пробираться в машине сквозь густую толпу враждебно настроенных демонстрантов можно счесть проявлением безрассудной храбрости, но у меня не было выбора: послы на аудиенцию к президентам не опаздывают. То был единственный раз за все мое пребывание в Москве, когда я ощутил удобство бронированного «кадиллака», которым снабдил меня госдепартамент.

Горбачев, на вид утомленный, но спокойный и улыбающийся, принял меня в том здании Кремля, где находился Совет Министров и где теперь были устроены служебные помещения президента, Я приехал один, поскольку содержание письма было деликатным и я счел, что в отсутствие коллеги, делающего по ходу записи, разговор получится более откровенным. Мы сели друг против друга за стол заседаний, а Черняев устроился слева от Горбачева в конце стола.

После того, как мы обменялись приветствиями, я объяснил, что мне поручено вручить письмо от президента Буша. Вручив Горбачеву экземпляр на английском, я построчно перевел текст на русский язык. Буш указывал, что он действовал с великой сдержанностью после волнений в Литве и других прибалтийских государствах, однако на него оказывается все больший нажим с тем, чтобы он что–то предпринял. В 1990 году он принял заверения Горбачева, что сила не будет пущена в ход, и на этой основе одобрил ряд программ в поддержку экономической реформы в Советском Союзе. Однако невозможно будет продолжать эти программы перед лицом запугивания, нажима и применения вооруженной силы в государствах Прибалтики. Если только положение там не изменится, президенту не останется ничего другого, как приостановить шаги, начало которым им уже положено. Он прибегнет к этому не как к наказанию, а потому, что реформа в таком случае лишилась бы основы. Буш призывал Горбачева остановить растущую волну насилия и вернуться к прежней политике примирения.

Когда я закончил читать текст, Горбачев спросил: «Он сказал, что уже предпринял эти шаги или еще предпримет?»

«Он сказал, что предпримет, если…», — ответил я.

Горбачев некоторое время помолчал, потом, ничего не говоря о письме, спросил: «Джек, скажите мне. Какой видится вам ситуация здесь?»

Вопрос застал меня врасплох. Была у меня надежда найти способ и поделиться кое–какими из своих сомнений по поводу его последних решений, только я не ожидал, что Горбачев сам предложит это сделать. Заготовленной речи у меня не было, как не было и указаний, не считая самого письма, но я часто размышлял о различных вещах, которые, похоже, шли не так. Возможность высказаться о них прямо была слишком искусительной, чтобы спасовать.

Говоря, я не делал никаких пометок, но сразу по возвращении со встречи бегло записал основные моменты, и теперь, когда пишу, эти записи приводят в движение мою память. Во–первых, сказал я, я испытываю огромные затруднения, пытаясь выявить разумное обоснование политических мер, принятых им за последние несколько месяцев. Я с давних пор был убежден, что он искренне стремится к фундаментальной реформе у себя в стране, о чем я постоянно уведомлял свое правительство. Между тем, в последнее время я нахожу, что у меня концы с концами не сходятся. Знаю, что он по–прежнему настаивает на продвижении перестройки вперед, и знаю, что это в его интересах и в интересах страны, но то, что происходит у меня на глазах, не отвечает этим представлениям. Факты, похоже, показывают, что его политика изменилась, но я никак не могу сообразить, что могло бы побудить его менять политику, а потому с неохотой допускаю, что это произошло. Однако я никак не могу свести его бесконечные словесные выпады против демократов и против Ельцина с провозглашенной целью перестройки.

Обратившись к Литве и ее соседям, я заметил, что военный нажим поляризовал положение, подорвал переговорную основу и создал потенциал насилия. События там тяжким бременем легли на президента Буша: на него давят Конгресс, пресса и общественность в целом. Я, положим, не верю, что он приказал войскам открыть огонь по телебашне в Вильнюсе, и все же я не понимаю многого из сделанного им или позволенного сделать другим: посылку военных сил, захват зданий, объявление бескомпромиссных ультиматумов. Ничто из этого, казалось, не имело смысла, если целью его был мир. Хорошо понимаю, добавил я, как давили на него, чтобы сила была пущена в ход, только кажется мне, что те, кто давил, не были друзьями ни ему, ни реформе, а потому я не в силах постичь, отчего он поддался, тем более что шагами, им предпринятыми, могли воспользоваться те, кто склонен к насилию.