Хасбулатов, таким образом, был не одинок, размышляя о российском государстве — воспреемнике Советского Союза. Люди вроде Бочарова приходили к этой мысли не в силу какой–то абстрактной преданности российскому сепаратизму, но в результате удрученности неспособностью Горбачева целиком отдать себя экономической реформе. Числу таких людей скорее всего предстояло расти, если только Горбачев не предпримет решительных мер по ликвидации механизма управления из центра,

500 так никогда и не наступивших дней

С середины июля по август казалось, что мои подозрения по поводу намерений Горбачева оправдываются. Устранив Коммунистическую партию от руководства в выработке политики, Горбачев вновь заговорил о радикальной экономической реформе, согласился сотрудничать с Ельциным в разработке новой ударной, программы и совместно с Ельциным создал комиссию для составления проекта плана. С окончанием съезда партии Горбачев действовал быстро. Он достиг исторического соглашения с германским канцлером Колем, продемонстрировав тем самым новую независимость от партийных ретроградов и, похоже, готовность проделать то же самое в отношении экономической трансформации страны.

Горбачев и Ельцин совместно подобрали специалистов, которым предстояло составить план реформы, дабы заменить им провальную стряпню правительства Рыжкова. Во главе группы они поставили члена Президентского Совета академика Станислава Шаталина, включили в нее с дюжину экономистов из обеих команд: Николай Петраков, например, был, как и Шаталин, членом Горбачевского Президентского Совета, в то время как Григорий Явлинский и Борис Федоров вошли от правительства РСФСР. Ельцинские ставленники были моложе и — предположительно — более радикальны, чем выходцы из Горбачевской команды, и все же группу объединяла необходимость предпринять быстрые шаги для ликвидации механизма управления экономикой из центра, душившего хозяйственную деятельность и разжигавшего страсти сепаратизма по всей империи.

Когда 6 августа они собрались в доме отдыха на окраине Москвы, чтобы работать, не отвлекаясь ни на службу, ни на семью, то за основу взяли программу, которую уже несколько месяцев разрабатывал Явлинский с некоторыми из своих сотрудников. В политических и экономических кругах она уже была известна как «План 500 дней», поскольку в ней устанавливался претенциозный распорядок введения рыночной системы в 500–дневный срок.

Хотя распорядок отличался безудержным оптимизмом: создать рыночную систему всего за восемнадцать месяцев было явно невозможно, — шаги, предписанные им, похоже, были именно такими, какие требовались для начала самодостаточного движения к рынку и, коли на то пошло, к демократическому политическому строю, для которого превыше всего необходимо было рассредоточение экономической власти по всему обществу в целом. Этот распорядок признавал необходимость для государства отделаться от монополии на принятие хозяйственных решений и устанавливал строгое расписание для отрешения от монопольных прав.

Комиссии Шаталина поручалось подготовить доклад в течение тридцати дней, но, в отличие от советских бюрократов, редко делавших что–либо в срок, она сделала свое дело через пятнадцать дней, завершив проект программы 21 августа. Шаталинский проект сохранил основные контуры «Плана 500 дней», но не его название.

В плане Шаталина легко отыскать недостатки: многие детали по–прежнему нуждались в проработке, кое–какие предписанные сроки были нереалистичны, и авторы упрятали множество достойных рекомендаций за безответственной популистской риторикой, — недостаток, который будет вредить российским реформаторам еще не один год. Авторы, например, уверяли, что «продвижение к рынку будет происходить прежде всего за счет государства, а не за счет простых людей», и даже заявили о «праве» граждан «жить лучше прямо сейчас, а не в отдаленном будущем».

Тем не менее, при всех своих недостатках то был самый лучший и самый осуществимый подход из всех уже появлявшихся. Он предназначался для изменения именно тех основ, какие следовало бы менять во имя успеха реформы.

Даже в его нереалистичных сроках имелся смысл: они лишали хозяйственных чиновников их самого опасного оружия — волокиты. В Советском Союзе, как и повсюду, бюрократ, сталкиваясь с неприятным распоряжением, обычно отвечает тем, что соглашается «в принципе», но оттягивает принятие действенных мер, ссылаясь на то, что время еще не совсем приспело. Время, разумеется, не приспеет никогда, но, может, то ли босса переведут, то ли он утратит интерес, то ли пыл угаснет. По этой причине никакой план ликвидации бюрократического контроля за экономикой не осуществить, если он не будет жестким по своим требованиям, радикальным по охвату и быстрым по исполнению.