В Москве работникам физического труда по карточкам выдавали вдень по 800 граммов хлеба, работникам умственного труда — по 600, а всем остальным — по 400 (доноры крови получали чуть больше). Нормы мяса составляли, соответственно, 2,2 килограмма, 1,2 килограмма и 600 граммов на месяц. Все, кто терял продуктовую карточку — или ее крали, — обрекали себя на голодную смерть. Номенклатура — когорта людей, занимавших особое место в обществе благодаря вхождению во власть или заслугам, — пользовалась привилегиями, как это повелось с 1917 года. В условиях, когда зачастую стирается грань между жизнью и смертью, система нормирования продуктов питания, помимо неэффективности и коррумпированности, служила властям инструментом управления человеком, предоставляя возможность решать — кому жить, а кому умирать.

Сражение под Смоленском не закончилось после его захвата Гудерианом 15 июля. В начале сентября Тимошенко и Жуков предприняли контратаки, которые последний не без оснований квалифицировал как «великую победу». Им удалось сдержать дальнейшее продвижение немцев, по крайней мере на какое-то время. По мнению некоторых историков, Смоленская битва, замедлившая движение немецких войск к Москве, дала первый сигнал грядущего разворота войны в обратном направлении. Смоленское сражение длилось шестьдесят три дня, фронт боев растянулся на 390 миль, советские войска отступили на 150 миль, «невосполнимые» потери составили 309 959 человек из 579 400. Если к этой жуткой цифре прибавить 159 625 заболевших и раненых, то уровень понесенных потерь вырастет до ошеломляющих 80 процентов[331]. В Музее обороны Москвы хранятся документальные свидетельства, подтверждающие, что во многих школах только три процента юношей — выпускников 1941 года вернулись живыми с войны. В определенном смысле масштабы жертв не имели особого значения для русских штабов, поскольку потери быстро восполнялись, в то время как немцам делать это было значительно труднее. Один историк Восточного фронта писал: «За первые шесть недель войны — то есть до 31 июля — три германские группы армий потеряли 213 301 человека убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. Невосполнимые потери Советов к 30 сентября были в десять раз больше — 2 129 677 человек. Но в отличие от немцев это их, похоже, мало тревожило»[332].

1-я танковая группа Рундштедта прорвала оборону советской 5-й армии, приблизившись 11 июля к Киеву на расстояние десяти миль, но не смогла взять город. Быстрое продвижение немецких войск растянуло линии коммуникаций и материально-технического обеспечения, что создало серьезные проблемы для вермахта, усугублявшиеся к тому же действиями партизан в тылу Партизанские отряды, поначалу неорганизованные и неуправляемые, со временем превратились в грозную, хорошо вооруженную силу. Русские особенно почитают мученицу Зою Космодемьянскую, восемнадцатилетнюю девушку, повешенную немцами за поджог конюшни в деревне Петрищево. Ее пытали, но она не выдала партизан, крикнув перед смертью: «Всех не перевешаете, нас двести миллионов!»[333].

Гитлер сравнивал войну с партизанами с борьбой со вшами в окопах. «Завшивевший солдат, — говорил он, — должен сначала прикончить паразитов». Он надеялся, что партизан и подпольщиков в городах жандармерия «вырвет с корнем»: «Бандитов надо отлавливать по отдельности, как рыбу. Если британцы смогли справиться с кочевниками в северо-западных провинциях Индии, то мы должны сделать то же самое здесь»[334]. 22 июля 1941 года Гитлер сказал хорватскому министру обороны маршалу Славко Кватернику: не ему, а Сталину уготована судьба Наполеона[335]. Безусловно, его преследовал призрак императора, маячивший в русских степях. Геббельс отметил проблему Бонапарта для операции «Барбаросса» в марте 1941 года: «Реализация плана связана с определенными трудностями психологического порядка. Ассоциации с Наполеоном и т.д. Но мы их быстро преодолеем антибольшевизмом»[336]. По мнению Йодля, Гитлер выбирал путь вторжения в Россию, «инстинктивно боясь пойти той же дорогой, по которой шел Наполеон; упоминание Москвы вызывало в нем etwas Unheimliches (дурные предчувствия)».

5

Размах операции «Барбаросса» не сравним ни с одной из военных кампаний, имевших место в истории. Один исследователь писал: