Вследствие того что Советский Союз занял Восточную Польшу вплоть до Буга и аннексировал Бессарабию и Прибалтийские государства, Красная Армия выдвинулась слишком далеко вперед ко времени начала операции «Барбаросса», создав благоприятные условия для реализации планов Гитлера, сформулированных в директиве № 21. В середине мая 1941 года 170 дивизий, то есть 70 процентов всех войск Красной Армии, были дислоцированы за пределами границ 1939 года[312]. Это как нельзя лучше устраивало Гитлера. Мало того, Красная Армия занималась не учениями, а сооружала фортификации, вскоре оказавшиеся бесполезными, строила и рельсовые пути, которыми затем воспользовались немцы. Оборонительная «линия Сталина» протяженностью девяносто миль впечатляла, как и «линия Мажино», но она не была единым целым[313].

Трудно объяснить странную дислокацию советских войск, особенно в свете того, что секретность «Барбароссы» была самой никудышной из всех операций Второй мировой войны, и Сталин за восемь месяцев получил не меньше восьмидесяти предупреждений о намерениях Гитлера[314]. Они поступали и от шпионов вроде Рихарда Зорге в германском посольстве в Токио, назвавшего 22 июня днем начала вторжения, и от контрразведчиков в Берлине, Вашингтоне и столицах Восточной Европы, и даже от британского посла сэра Стаффорда Криппса. Предупреждал русских о нападении и посол Германии в Москве антифашист граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург. Тем не менее Сталин был уверен в том, что немцы всего лишь нагнетают напряженность, а Черчилль — коварный поджигатель войны — распространяет дезинформацию — английская провокация, — с тем чтобы спровоцировать конфликт на востоке и спасти Британию от неминуемого поражения. Проблему Черчилля — как передать Сталину сведения, полученные перехватом шифровок «Энигмы», и не раскрыть источник — разрешил заместитель директора британской разведки СИС (МИ-16) Клод Дэнси. Британцам удалось внедриться в советскую шпионскую сеть «Люци» в Швейцарии, которая сообщила в московский центр о том, что вторжение ожидается ориентировочно 22 июня[315].

За день до вторжения службы НКВД зафиксировали тридцать девять «нарушений воздушного пространства» германскими самолетами-разведчиками. Наконец высшее командование выпустило предупреждение о нападении, но до многих частей оно не дошло или дошло, когда уже было поздно. Напрашивается вывод: или материалист Сталин не поверил в нападение, потому что не хотел в это поверить, или шеф военной разведки генерал Филипп Голиков не пожелал докладывать жестокому и непредсказуемому деспоту информацию, которую тот не хотел слышать. Никогда еще не проявлялась с такой силой «групповая глухота самосознания». «Нас обстреливают, — сообщал командир одного подразделения ранним утром 22 июня. — Что нам делать?» Ответ наглядно иллюстрирует как неподготовленность Красной Армии к нападению, так и бюрократизм ее командования: «Вы, должно быть, спятили! И почему не закодировали запрос?»[316].

Удивительно и то, что Гитлер начал операцию «Барбаросса», воспользовавшись всеми преимуществами фактора внезапности: как-никак на Советский Союз по всей западной границе от Финляндии до Черного моря одновременно напали войска общей численностью более четырех миллионов человек (более трех миллионов немцев и почти миллион иностранных солдат и офицеров). Гитлер бросил против Красной Армии 180 дивизий, 8000 танков (двадцать бронетанковых дивизий), 7000 полевых орудий и 3200 самолетов. К этому надо добавить бесчисленное количество военного снаряжения и имущества, захваченного нетронутым во Франции, и 600 000 лошадей[317]. Красная Армия могла противопоставить 158 дивизий, 6000 самолетов и 10 000 танков. Правда, большая часть советской авиации к 1941 году устарела и лишь немногие танки имели радиосвязь.

4

Начав наступление в 3.15 в воскресенье 22 июня 1941 года, за час до рассвета, вермахт, застав противника врасплох, обеспечил себе тактическое преимущество и начал стремительно продвигаться в глубь советской территории. В первое же утро было уничтожено 1200 советских самолетов, стоявших на земле крылом к крылу. За первый день операции «Барбаросса» люфтваффе вывели из строя больше самолетов, чем за все время «Битвы за Англию». На второй день застрелился командующий русской бомбардировочной авиацией генерал-лейтенант Иван Копец[318] — неплохой финал офицерской карьеры в условиях сталинского режима. К концу первой недели войны Красная Армия потеряла 90 процентов своих новейших механизированных войск[319].