1

«С июня 1940 года до июня 1941-го британцы оставались в полном одиночестве», — писал историк[156]. Конечно, это не так. С ними были страны Британской империи и Содружества, Греция. Тем не менее на суше, не в морях и в воздухе, Британия вряд ли смогла бы оказать серьезное сопротивление немцам, если бы они высадились на островах в 1940 году.

Выступая на выборах в ноябре 1940 года с наполовину изоляционистской платформой, Рузвельт обещал в Бостоне американским отцам и матерям: «Я говорил это раньше и скажу еще раз и еще раз: мы не собираемся посылать ваших мальчиков ни на какие иностранные войны». Однако Рузвельт основательно помог британцам перевооружить армию после Дюнкерка. Он постоянно подбадривал Черчилля через своего советника Гарри Гопкинса, построил для Королевского флота пятьдесят эсминцев и добился утверждения 11 марта 1941 года закона о ленд-лизе.

10 июня 1941 года в Шарлоттсвилле, штат Виргиния, президент заявил, что не оставит демократии без оружия, а программа ленд-лиза позволила Америке снабдить Британию и другие союзные страны боевой техникой и военным имуществом. На эти цели конгресс выделил 7 миллиардов долларов в 1941 году и 26 миллиардов долларов в 1942-м. За годы войны Соединенные Штаты поставили тридцати восьми странам вооружений, боеприпасов, продовольствия и различных материальных средств на сумму 50 миллиардов долларов, из них 31 миллиард пришелся на Британию. Благодаря ленд-лизу Америка могла участвовать в войне, не вовлекая своих «мальчиков» в непосредственные боевые действия.

Как стало известно, вскоре после Дюнкерка Энтони Иден и новый начальник имперского генштаба сэр Джон Дилл провели секретное совещание в одном из отелей Йорка со старшими офицерами формирований, дислоцированных на севере Англии. Военный министр сразу же спросил: смогут ли войска, которыми они командуют, «продолжать сражения при любых обстоятельствах»? Бригадир Чарлз Хадсон вспоминал: «Мы с изумлением переглянулись. Для нас было странно услышать такой вопрос». Иден объяснил: в сложившихся обстоятельствах правительство полагает, что было бы «неразумно бросать плохо вооруженных людей на противника, высадившегося в Англии, только лишь для того, чтобы понапрасну пытаться спасти безнадежное положение»[157]. Им же придется сражаться на пляжах, а не в окрестностях Йорка.

Затем офицерам был задан еще один вопрос: «Смогут ли наши войска, если их призовут, погрузиться на суда в северном порту, скажем, в Ливерпуле, все еще находящемся в наших руках, и отправиться, например, в Канаду? Без обученных дома войск вести войну из-за океана, о чем предупреждал премьер-министр, будет затруднительно». По рассказу Хадсона, скоро стало ясно, что офицеры в основном придерживаются такого же мнения. Наверняка процент тех, кто положительно откликнется на призыв, будет высок среди офицеров регулярной армии и достаточно высок среди сержантского состава и неженатых мужчин. Но никто не взялся бы дать оценку реакции офицеров и солдат, только что оказавшихся на войне. «Во всяком случае, — заметил Хадсон, — подавляющее большинство военнослужащих предпочли бы сражаться на территории или с территории Англии, если им все-таки придется воевать». Высшее руководство британской армии не могло не понимать, что войска в большинстве своем откажутся перебазироваться в Канаду, как это сделали многие французы, не пожелавшие по тем же причинам ехать в Англию. Тем более надо было сделать все для того, чтобы не допустить высадки немцев на острова.

Золотой запас Британии уже отправили в Канаду, планировался переезд за океан королевской семьи, правительства и перегон остатков военно-морского флота. Однако не было никакой уверенности в том, что североамериканцы с радостью примут британский истеблишмент. Можно было рассчитывать на лояльную Канаду. Другое дело — Соединенные Штаты. Джон «Джок» Колвилл, личный секретарь Черчилля, 27 мая 1940 года записал в дневнике содержание телеграммы британского посла в Вашингтоне лорда Лотиана. Президент Рузвельт сказал ему: «Если флот сохранится, мы можем продолжать войну из Канады, но правительству следует находиться не в Оттаве, а на Бермудах, поскольку американским республикам не понравится, если на Американском континенте будет функционировать монархия»[158]. (Позднее между Черчиллем и Рузвельтом возник конфликт в отношении Италии: премьер-министр показал себя прирожденным монархистом, а президент — непоколебимым республиканцем.)