Читаем Слеза полностью

Ее пальцы постукивали в такт по рулевому колесу. Доктор Лэндри не знала о чем она говорит. Эврика испытывала нечто, что-то похожее на… недовольство, что она потратила еще один час на другую серую комнату для терапии.

Но она испытывала и другое: Холодный ужас, появляющийся всякий раз как она проезжает по самому даже короткому мосту. Изнуряющая печаль, наполняющая ее в момент бессонницы. Тяжесть в костях, которую она заново испытывает каждый день при отключении будильника на своем телефоне. Стыд, что она спаслась, а Диана — нет. Гнев, что какая-то нелепая вещь забрала ее мать.

Тщетность в поисках способа отомстить волне.

Когда Эврика позволяла себе углубляться в грустные мысли, это неизбежно оказывалось бессмысленным. И это ее раздражало. Поэтому она сдавалась, и старалась концентрироваться на вещах, которые она могла контролировать — например, возвращение в кампус, решение которого все еще ожидало ее.

Даже Кэт не знала появится ли сегодня Эврика. Она была лучшей на 12 километрах. Ее одногруппники жаловались, но для Эврики, погруженной в гипнотическое действие длинной дороги, это помогало восстановить силы. С одной стороны Эврика хотела разогнать ленивых детей, а с другой стороны она ничего не хотела делать, кроме того как уйти в спячку на месяц.

Она испытывала абсолютное недопонимание, но никогда не призналась бы Лэндри. Люди не знали, что делать с мертвой матерью, а тем более с живой, суицидальной дочерью. Их неэмоциональные подбадривания и сжатие плеча в знак понимания заставляли Эврику чувствовать себя странно. Она не могла понять бесчувственность, которая заставляла кого-то говорить: «Бог должно быть соскучился по твоей маме на небесах» или «Это возможно сделало тебя лучше, чем ты была раньше».

Та группа девочек в школе, которая раньше бы никогда и не признала ее, проезжала мимо почтового ящика после смерти Дианы, чтобы оставить вышитый крестиком браслет дружбы. Сначала в первый раз наткнувшись на них в городе, она избегала зрительного контакта с ними. Но после того, как она попыталась себя убить, это больше не было проблемой. Девочки первыми отвели взгляд. У жалости тоже есть свои пределы.

Даже Кэт только недавно перестала плакать при виде Эврики. Она сморкалась и говорила сквозь смех: «Мне даже не нравится моя мама и если бы я ее потеряла, я бы быстро забыла».

Эврика именно потеряла ее. И если она не расклеивается и не плачет, не бросается на руки первого встречного кто хочет обнять ее и не покрывает себя самодельными браслетами, думают ли люди, что она не скорбит?

Она скорбела каждый день, постоянно, каждой частицей свой души.

Ты сможешь найти выход из убежища в Сибири, доченька. Голос Дианы возник в ее голове в том момент как она проезжала мимо выбеленного магазина наживок и поворачивала влево на гравийную дорогу, окруженную высокими стеблями сахарного тростника. Земля на обеих сторонах этого участка дороги в три мили между Нью-Иберией и Лафайеттом была одной из самых красивых среди трех приходов: огромные живые дубы занимали голубое небо, высокие поля, усеянные барвинками, одинокий вагончик с плоской кровлей на сваях, находящийся примерно в четверти милях от дороги. Раньше Диана любила проезжать эту часть пути в Лафайетт. Она называла ее «последний вздох деревни перед цивилизацией».

Эврика не ездила по этой дороге с тех пор, как Диана умерла. Она повернула на эту дорогу так спокойно, не думая, что это может причинить ей боль, но в данный момент она не могла дышать. Каждый день все новая боль снова и снова находила ее, ударяла ее, словно печаль была ее убежищем, из которого не было никакого выхода, кроме как умереть.

Она чуть не остановила машину, чтобы выбраться из нее и убежать. Когда она бежала, то прекращала думать. Ее голова очищалась, ветки дуба обнимали ее своим пушистым испанским мхом, и только стук шагов, жжение в ногах, биение сердца и непрерывная работа рук растворились в дороге, пока она не осознала, что находится довольно далеко.

Она подумала о спортивном соревновании. Может быть, она смогла бы направить свою безысходность в правильное русло. Если бы только она могла вернуться в школу вовремя…

Неделю назад, Эврике наконец-то сняли последний гипс, который ей пришлось наложить на разбитое запястье (правая рука была настолько сломана, что ей вправляли ее три раза). Ей не нравилось носить его, и она не могла дождаться момента, когда его разорвут. Но на прошлой неделе, когда ортопед выбросил гипс и сказал, что все зажило, ей показалось, что это шутка.

В тот момент как Эврика остановилась перед знаком «Стоп» на пустой дороге, ветки лаврового дерева склонились над люком. Она засучила зеленый рукав школьной кофты и несколько раз покрутила правое запястье, изучая руку. Кожа была бледной как лепесток магнолии. Казалось, что длина ее правой руки сократилась на половину ее левой. Это выглядело странно. И Эврике стало за это стыдно. Потом эй стало стыдно за собственный стыд. Она была жива, а ее мать нет.