Он позвонил. Де Сверте еще не спал и впустил его. Ломбарди попросил кружку вина и скрылся в своей комнате. Окно было открыто, луна светила прямо на кровать. Узкая полоска молочного света, которая постепенно продвигалась дальше, пока он, Ломбарди, стоял у окна, опустошая кружку. Наступило время подвести итоги. Сейчас он барахтается в паутине своей вины и вот-вот застрянет в ней окончательно. С одним из них он познакомился в восемнадцать лет. В возрасте Домициана или Маринуса. На год старше Лаурьена. Но Лаурьен, который, видимо, до сих пор верит в невинность и чистоту, испытал отвращение, его нежная душа почувствовала грязь. Бедная его душа! Домициан был совсем другим, да и Маринус явно тоже. Но они просто тайно подглядывали, а Ломбарди не смог противиться возбуждению, оказавшемуся для него фатальным. В то время он был студентом в Праге. Они выдавали себя за труппу актеров, выступающих на ярмарке, демонстрируя акробатические номера. Он собирал для них деньги, потому что хотел немножко заработать. Только позже ему стало ясно, что речь идет о секте, отколовшейся от беггардов, потому что такая ересь казалась им слишком невинной, — они проповедовали не только свободную любовь, но и гораздо более мерзкие вещи. Беггардов преследовали: сжигали или вручали их судьбу Рейну. Один из главарей был казнен в Кёльне, к большому удовольствию архиепископа, стремившегося искоренить беггардов и тех, кто был им близок. Чтобы наконец очистить город, было проведено несколько процессов, но, видимо, их оказалось недостаточно. Когда-то беггардов отличали апостольская бедность (в этом они были близки к орденам нищенствующих монахов) и отшельничество, теперь они превратились в свою противоположность, по крайней мере что касается тех людей, в руки к которым он попал. Они предавались самым мерзким непотребствам.

Ломбарди закрыл окно и, не раздеваясь, лег на кровать. Тогда сплотившаяся вокруг Найдхарда компания взяла его с собой в склеп, а он еще удивлялся, что тут можно праздновать. Они соблюдали осторожность, поскольку знали, что за ними по пятам следует не только церковь, но и их собственные братья, не одобряющие этих занятий. В том склепе он впервые увидел так называемую amori liber[45], и, мечась между отвращением и возбуждением, вынужден был поклясться на Новом Завете, что будет молчать. Одна клятва потянула за собой другую, а первый испуг превратился в пожизненный страх: вдруг его имя когда-нибудь всплывет в связи с ними. Но самым ужасным было не это. При следующей встрече они настолько накачали его дешевым вином, что рухнули все его устои и он тоже совокуплялся с какой-то женщиной. Неужели человек может оставаться трезвым, если все вокруг пьют и получают удовольствие? Если все пошли на карнавал, как усидеть дома, сверля стены грустным взглядом? Прекрасно сознавая, что попал в еретическую секту и что единственной возможностью выбраться из нее является бегство, он, наоборот, постепенно втягивался в порочный круг. Он впервые увидел обнаженных женщин, освещенных факелами. Для них это непотребство было благороднейшей религией, в их головах поселилась абсурдная смесь, секс они воспринимали как ступень к вечной жизни и спаривались подобно животным. Их теория не вызывала у него интереса. Его не волновали их байки о мистике и Боге. Он никоим образом не связывал все это с Богом, для него имели значение только женщины, с которыми он мог совокупляться. Какое ему было дело до их теологических изысков — похоти они ни к чему. Он был молод, и его любили женщины — вот и всё. Он до сих пор еще чувствовал на своем теле их руки, но сегодня ему казалось, что они оставили на нем холодные ожоги.

Клятву он принес как бы между прочим, хотя уже в то время была у него мысль, что эта история может разрушить всю его дальнейшую жизнь, если только его имя хоть раз будет произнесено рядом с их именами, потому что репутация магистра должна быть чистой, а не запятнанной мерзостью мистической секты. Он ходил к ним чуть ли не целый семестр, пока не осознал серьезность положения. Тогда он немедленно сменил город. Переехал в Париж. Там стал бакалавром, потом магистром. Отправился в Эрфурт, потом в Кёльн. Он часто менял города, никогда нигде не задерживался надолго, только чтобы они его не нашли. А здесь он что-то подзадержался. Пора уезжать. Как можно скорее. И нужно поговорить с Маринусом Тому тоже следует исчезнуть. Лучше всего было бы, если бы Кёльн покинули они, но, похоже, они тут прочно обустроились. Смотрят на него, как змеи на кролика. Или тоже думают, что Пещера Льва более надежное место, чем за городом, кто знает… И пока они не проповедуют в открытую, их никто не тронет, потому что никто не подозревает об их существовании.

Ломбарди закрыл глаза. Facies ad faciem[46] — нужно донести на них и самому попасть в ад или же не раскрывать рта и организовать встречу Маринуса и вооруженной косой старухи.

Determinatio[47]