Читаем Сицилиец полностью

– Принести оружие с кухни? – спросила вдова. – С ним тебе будет спокойнее?

Гильяно безмятежно глянул на нее. Он выглядел абсолютно невозмутимым. Не хотел ее волновать. Они оба знали, что «Джип», полный карабинери, отправляется на обыск дома Гильяно. Но он понимал еще две вещи: если карабинери явятся сюда и попытаются вломиться в запертые двери, Пишотта с его людьми перестреляют их; а прежде чем бежать через кухню, он задвинет люк плитой, и никто его не откроет.

Тури ласково коснулся ее руки.

– Нет, – ответил он. – Оружия не нужно – если только ты не собираешься перерезать мне горло бритвой.

Они хором рассмеялись.

Потом Ла Венера начала стричь ему волосы. Стригла медленно, осторожно, подхватывая прядь за прядью, а обрезки сбрасывала в деревянную чашу. Гильяно сидел смирно. Зачарованный тихим пощелкиванием ножниц, он разглядывал стены комнатки. На них висели громадные портреты мужа Ла Венеры, знаменитого бандита Канделерии. Знаменитого, правда, только в их маленькой провинции, подумал Гильяно, юношеское тщеславие которого уже вступило в противоборство с покойником.

Рутилло Канделерия был красивым мужчиной. Над его высоким лбом курчавились каштановые волосы, подстриженные с большим тщанием, и Гильяно задумался, не жена ли его стригла. Густые кавалеристские усы делали его старше, хотя ему было всего тридцать пять, когда он попался карабинери. Сейчас его портрет смотрел из овальной рамки чуть ли не с добротой, с благословлением. Лишь глаза и рот выдавали свирепость. И одновременно в этом лице была покорность – он будто заранее знал, какая участь его ждет. Как любой, кто поднимает руку против людских законов, чтобы насилием и убийствами получить желаемое, любой, кто устанавливает свой закон и пытается подчинить ему других, он понимал, что смерть его будет внезапной.

Деревянная чаша постепенно наполнялась блестящими темными волосами, похожими на птичьи гнезда. Гильяно ощущал, как ноги Ла Венеры прижимаются к его спине; ее тепло проникало через грубую хлопчатую материю платья. Когда она встала перед ним, чтобы подстричь волосы надо лбом, ее ноги оказались дальше, но стоило ей наклониться – и выпуклость груди едва не коснулась его губ, а от яркого аромата женского тела лицо Тури разгорелось так, словно он стоял перед открытым пламенем. Портреты на стене помутились.

Ла Венера развернула округлые бедра, чтобы бросить еще горстку волос в деревянную чашу. На миг ее бедро прижалось к его плечу, и Тури ощутил шелковистость кожи даже через толстую черную ткань. Его тело окаменело, будто скала. Она крепче прижалась к нему. Чтобы немедленно не вцепиться в нее и не задрать на ней юбку, Тури пошутил:

– Мы как Самсон и Далила.

Внезапно она сделала шаг назад. Пораженный, Гильяно увидел, что по лицу у нее текут слезы. Не задумываясь, он обхватил ее руками и притянул к себе. Она бросила серебряные ножницы на кучку волос в деревянной чаше.

Тури уже проник под черное траурное платье и стиснул теплые ляжки. Ла Венера наклонилась, прижалась губами к его губам, будто хотела их проглотить. Изначальная нежность, вспыхнувшая между ними, разгорелась в животную страсть, вскормленную тремя годами ее вдовства и его похотью – голодом юноши, не знакомого с женской любовью, который до того лишь кувыркался со шлюхами за деньги.

С этого мгновения Гильяно полностью утратил представление о себе и о мире. Тело Ла Венеры было роскошно, оно обжигало тропическим жаром, проникавшим до самых костей. Груди ее оказались полней, чем он себе представлял; черное вдовье платье надежно скрывало и оберегало их. При виде этих овальных холмов плоти он почувствовал, как кровь застучала в голове. Они упали на пол, срывая с себя одежду и уже занимаясь любовью. Она шептала: «Тури, Тури», – словно в агонии; он ничего не говорил, совершенно потерявшись в запахах, в жаре и податливости ее тела. Когда все закончилось, вдова отвела его в спальню, и они занялись любовью снова. Тури не мог поверить, что ее тело способно дарить такое удовольствие, он даже немного растерялся от полноты удовлетворения, и утешало его лишь то, что она отдавалась еще более безоглядно.